Вдвоём они быстро засыпали пламя и вернулись ко входу в пещеру. Демира взяла Далера за руку, шагнула внутрь. Коридор узок был, двоим не разойтись. Она повела его за собой, на ощупь выбирая дорогу.

— Погоди, постой, чего блудить в потёмках? — он остановился. — Факел сделаем, зажжём!

— Ты мудрец, видят боги, — фыркнула Демира, — а я глупа, как курица, не догадалась! Нельзя с огнём туда! Идём, — и потянула его вперёд.

Её маленькая ладонь тверда была, держала крепко, но нежность тонкой девичьей кожи сохранила, работа и сражения бессильны оказались перед молодостью. Далер не совладал с собой, перехватил её пальчики и тихонько погладил.

— Топором не машу, по дереву не режу, маслом топлёным на ночь мажу, битвы ныне редки, чего им мягкими не быть? — тепло звучал её голос, не рассердилась на его невольную ласку. — Воину руки беречь надо, — напомнила, — а голову — и того пуще.

— Ты будешь учить меня искусству боя? — спросил Далер.

— Не буду, — отказала Демира, — если часто меня касаться станешь, одуреешь.

— Я с того мига, как тебя увидел, одурел, — горько усмехнулся он. — Однако ж вояка из меня никудышный, лишь пером махать горазд. Если в твоём отряде каждый ценится, то и я врага бить должен, а не сам под врагом убиться.

— Халзан тебя поучит, — не уступила Демира.

— Почему он?

— Потому как Булатка тебя лупить станет, отрываясь за прошлое, а воинскому делу не научит, — нехотя пояснила она, — ревнив он, дитё балованное. А Халзан научит.

— Гляди, как бы я твово Булатку не отколотил! — обиделся Далер.

Она лишь вздохнула. Густая, безмолвная тьма окружала их, и ему отчаянно хотелось схватить её в объятия, прижать к себе, припасть губами к её губам. И ощутить её ответный порыв, жар дыхания, густую, влажную сладость поцелуя.

— Держись за стенку, Далер, — велела Демира, вниз земля уходит и поворот тут.

Прошли ещё, повернули, и свет ударил навстречу узким лучом из расселины в стене пещеры. Демира подбежала к оконцу в каменном кряже, прильнула к нему. Далер подошёл, встал рядом, заглянул. Она коснулась пальцем его губ, закрывая их, призывая к молчанию.

Это мимолётное касание туго ударило кровью в виски, он едва сдержался, чтобы не схватить её запястье, не зацеловать донце чашечки маленькой ладони. На мгновение и она смешалась, поймав живую искорку нежности его губ под подушечкой пальца, и он почувствовал это. И понял, убедился доподлинно, что не чужаком остался для Демиры. Нити, связавшие их волею случая более года назад, не только не порвались в ветрах жизненных бурь, а утолщались и крепли. Но нельзя ей к нему приблизиться, разорвать своё единство с братьями, утратить весомость в отряде, и отряд тогда распадётся, а в одиночку ей мести не довершить. Он, если решил одною дорогой с ней идти, не должен сбивать её с той дороги. И слово себе дал Далер впредь не мутить воды, не лезть к Демире с непрошенной любовью.

В подножии стены текла река, уставшая, обмелевшая, терпеливо ожидающая начала зимы и отдыха под ледяным панцирем. Далеко обнажились бока глинистых берегов с высохшими отпечатками подошв истоптавших их сапог.

Внизу работали люди, таскали лопаты, ручные драги, проволочные сита для промывки грунта, лотки и рамки. Поодаль под навесом из сосновых веток стоял стол и две длинные скамьи, повыше на склоне — плетёные из веток и обмазанные глиной хижины.

— Это рудник, — шепнула Демира, — сезон окончен, убирают инструменты.

Работников было мало, шестеро всего. Они действовали быстро, но в их движениях не чувствовалось азарта, радости от завершения труда. Они не разговаривали друг с другом и смотрели лишь на то, что занимало их руки. За работой зорко следили два арбалетчика, готовые каждый миг отпустить тетиву. Ещё два солдата запрягали коней в телегу.

— Я боялась этого! — тихо простонала Демира. — Надеялась, что не рабов приведут, а своих наёмников. Если спущу огонь на них, ничего тут не останется, камни засыплют реку и рудник! Сгубить невинных ради кучки солдатни? Я не убийца!

— Они последние, готовятся в дорогу, — сказал Далер, — а путь ведёт через деревню, оттуда я его помню хорошо. Сыщем, где схорониться, ловушку сделаем, поймаем и перебьём их всех!

— Ни лука при тебе, ни меча, один кинжал, и что ты им сделать сможешь? — Она с сомнением покачала головой. — Их стрелами поснимать я одна могла бы, а рабы, увидев, что бьют их мучителей, так сами добивать полезут, мне помогут. Если хорошее место выбрать для засады, то положили бы ворогов и волю дали пленникам.

— Тогда пойдём немешкатно! — загорелся Далер.

— Сладко грезится, как стрелами им глотки прошиваю! — длинно вздохнула Демира. — Но не будем ловить их, пусть уйдут. А по весне вернутся мыть золото. И может, с ними будет тот главный, кто на коршуна похож, кто всех моих родных... — она не смогла договорить, горло сжало.

Отвернулась, долго смотрела на реку, потом закончила:

— За зиму мы всё точно рассчитаем. Где сами спрячемся, должно быть, в храме, где схороним коней... Полонных ночью заберём с золотомойни и охрану поснимаем. А поутру я силой бога Солнце накрою их огнём! И под горой упавшей навечной тайною останется рудник, чтобы золота того никто и никогда не видел больше!

Свет и тьма

Обратный путь оказался лёгким. Кони отдохнули, быстро несли всадников. Ночёвка спокойно прошла. Засыпали сразу, утомлённые долгой скачкой, и спали крепко. Далер держался данного себе обещания, не тянулся к Демире, не обнимал её спящую под предлогом согреть. Она и не зябла, ложилась у костра, заматывалась в кошму, привычная к лесным ночёвкам за месяцы разбойной жизни.

Когда близко уже до форта оставалось, припустила вдруг, коня не жалея. Он едва поспевал за нею, дивясь, как безошибочно запомнила дорогу, всего единожды проехав.

— Куда гонишь так? — прокричал, поравнявшись. — Последнее из коня выжмешь! Миронка яриться станет! И так коней едва на каждого всадника, а резерва и вовсе нет!

Её ответ испугал его. В другой раз отрявкала бы, что не его то забота, а теперь лишь бросила глухое:

— Шибче скачи, Далер! Беда случилась!

И мчал он последние мили, молясь, чтобы ошиблась она предчувствием.

Дозорные издали приметили своих, сигнал подали, ворота распахнули. Всадники въехали во двор, Халзан встречать вышел, и Демира всё поняла, едва спешилась и в глаза ему взглянула, пережжённым угольем смотревшие:

— Кто? — прохрипела пересохшим ртом.

— Булат, — ответил он и удержал её, поторопился успокоить: — Жив пока! Постой, послушай, Демира, не рвись, смотри на меня! — встряхнул её, прижал к себе. — Выдохни, остынь, попей! — потребовал. — Твоё отчаянье тут не поможет! — взял её за руку, повёл по ступеням.

Далер огляделся: никого нет, непривычно тихо, пусто. Где же люди? Покликал Мирона, не дозвался, оставил во дворе коней, вошёл в трапезную, черпанул из ведра воды, жадно выпил.

Демира сидела на лавке у стола, во все глаза смотрела на Халзана. Он говорил быстро, доходчиво обсказывая самую суть:

— Отрядишко мелкий попался. Булатка каторжан с собой взял проветрить, чтоб не кисли. А они же как дорвутся, краёв не видят. Пригнали телегу с овсом и вина бочонком. Вино они, ясны оченьки, в лесу ещё испробовали. А как они пробуют, ты знаешь, Демира, как не в себя льют. Въехали в крепость, едва о делах доложились, как орать давай да корчиться, блевать с кровищей. Каторжан трое преставились: Михан и Подар сразу, Кляп сутки мучился, орал дурником. Ярём одноглазый жив пока, в беспамятстве горит. И Булат так.

— Отравленное вино подослали, — давясь словами, еле вымолвила Демира, поднялась с лавки, скинула доху.

— И овёс травленый, — добавил Халзан. — То случай, что Мирон на радостях не всем коням отсыпал, полтабуна на выпас уводили хлопцы. Теперь коней у нас почти что вполовину убыло. Потому и тихо так, в овраг третий день свозят и пожигают там. В ставке, считай, пять душ народу.