— Потом про это! — оборвала его она. — Идём к Булату! — и застучала подковами сапог по ступеням.

— В печи похлёбка! — бросил через плечо Далеру Халзан, поспешая за подругой. — Поешь, и ей налей!

Демира влетела к горенку, где ночевали они втроём, где всё прибрано ею было, по-женски обихожено. Половики узорные для тепла, чтобы босые ноги не студить, пуховые подушки в луком крашеных наперниках, светец резной для лучин, сундук, застланный мягкой шкурой, чтобы сидеть удобно. Столик малый, подсвечник ставить, кувшин или посудину какую, покрыт вышитой отбеленной скатёркой.

Теперь на столике стояли два горшочка, чаши. У широкой кровати, где Демира спала, угревшись между братьями, топталась женщина, курила в воздухе пучком полыни. Повернулась на стук двери, и воительница увидела морщинистое, тёмное лицо, цепкие чёрные глаза.

— То знахарка, Кабарга, с деревни привели, — пояснил Халзан.

На постели недвижимо лежал Булат, до пояса голый, в нижних портах, бессильно разбросав загорелые руки в буграх мышц. Закинув голову назад, дышал в беспамятстве часто и хрипло. Кудри мокрыми колечками прилипли ко лбу, синие круги очертили закрытые глаза с длинными, на зависть девкам всем, ресницами.

— Булат, соколик! — Демира бросилась к нему. — Очнись, мой ясный! Открой глазки! Мой светик, как же ты... Очнись!

Дотронулась до его плеча и отдёрнула руку, опалённую жаром предсмертной лихорадки.

— Булат! — заорала дурниной, схватила его, приподняла, затрясла в исступлении. Захлебнулась в крике, увидев, как бессильно мотнулась его голова, точно мешок с мякиной, примотанный к палке, что для забавы детьми делались, в окна стучать, людей пугать.

— Не трожь его, Демира, не тереби! — Халзан оттащить её хотел, она обернулась, посмотрела на него, перевела взгляд с его лица — живого, смуглого, большеглазого, — на лицо Булата, в красных пятнах, с бледными, зеленью обмётанными губами, в которых с рваным дыханием гасли последние искорки жизни.

— Ох, лишенько! — зашлась в зверином вое, такой болью полосонул вид его безвольного тела, в котором знала каждую частичку, целовала и гладила. Точно умирающего Хрюшу оплакивала, заново проживая миг своей страшной утраты.

— Бабка, родная! — Демира отпустила Булата, кинулась к знахарке, схватила её за руки, закричала отчаянно: — Спаси его, исцели! Ничего не пожалею, всё, что хочешь, отдам!

— Не полошись, девка, — отозвалась спокойно Кабарга, вгляделась в её лицо, пронзила острыми копьями взгляда, — ступай, поешь, должна быть в силе. А после приходи, и спутника свово с собой веди.

Взяла со стола чашу, приподняла больному голову, поднесла к его открытым губам, влила, придержала, чтобы сглотнул.

— Спасёшь его? — Демира вцепилась ей в рукав, развернула к себе, с мольбой всматриваясь в такие чёрные, что зрачка в них не было видно, глаза.

— Всё, что умею, сделаю, — ответствовала хмуро знахарка, — а там, как боги порешат. Коль захотят оставить на земле ещё пожить, так поживёт. А нет — то нет, уже не обессудь. Богам виднее.

— Плевать мне на богов! — вскричала Демира. — Что им виднее, что они видеть могут?! И так отняли всё у меня! Не отдам Булата, не посмеют забрать!

— Ишь ты какая! — усмехнулась Кабарга. — Не отдашь? Тогда держать придётся крепко! Да накажи своей сестре! — сдвинула седые лохматые брови. — Чтоб не тащила!

— Сестре? — растерянно повторила Демира и вздрогнула, ощутив липкий холодок между лопаток.

— Сестре, — каркающим смехом расхохоталась знахарка, — что ж у тебя вон, аж два мужа, а у неё ни одного! Завидно ей, вот к себе и тянет!

— Что ты болтаешь, ведьма старая! — прикрикнул на неё Халзан, шагнул к Демире, положил ей руки на плечи, как делал всегда, желая дать поддержку, притянул к себе её, разом ослабевшую. — Если кто тянет на тот свет Булата, так только брат наш старший, Хрюша, а её родню не трожь!

— Брат твой, — Кабарга обернулась, потрясла узловатым пальцем, — на ступенях трона Кроноса вино пьёт в вечности и любуется игрою света! Её то девка-сестра! — показала на Демиру. — При жизни любви изведать не успела, одно насилье тока перед смертью! Теперь вот мужа себе просит!

— Заткнись, заткнись, ворона! — затрясло Демиру.

Как наяву увидала она Зофью, распятую на гумне перед амбаром, железные подковы сапог солдата, что встал ей на руки, и другого со спущенными портами, вжимающего сестру в окровавленную землю.

— Уговаривайся с ней, — понимающе усмехнулась лекарка, точно увидела всё то же, — проси. Но прежде ступай, поешь, лицо омой и руки. Потом приходи и белогривого этого сюда веди. Ступай. А я покуда всё тут приготовлю. А ты останься! — остановила Халзана. — Поможешь мне.

Демира вышла в коридор и отшатнулась, вскрикнула, закрылась рукой от возникшего пред нею видения. Девушка в белом, с длинными белыми волосами, с розово-красными глазами на белом лице, стояла в тёмном коридоре, прижав к груди тонкими белыми руками стопу льняных утирок.

— Ты кто? — прошептала Демира.

Чёрные точки зрачков в застывшей багряной лаве глаз прошили её иглой мёртвого взгляда, девка облизнула бледные губы и захохотала безумным, ухающим смехом. Точно крик выпи с болот в самую глухую полночь прокатился по коридору.

— Эй, что там у вас? — вскричал снизу Далер, побежал наверх, испугавшись того, что услышал.

— Форелька! Тихо будь! — Кабарга распахнула дверь, схватила девушку за руку, разом оборвав её страшный смех. — Внуча моя это, — пояснила, — Форелька! Вспомощница! Одноглазого вашего врачевала!

— Альбуска она, Демира, — поспешил успокоить подоспевший Далер. — Я видывал таких людей, коим боги красок в лицо и тело не дали. Их альбусами кличут! Они посланники богов!

— Скорбная она! — Атаманшу разбойников била дрожь. Вид лекарской внучки, смотревшей будто с того света, белой, как призрак, столь жутким был, что и Далер ощутил мороз, дохнувший в шею.

— Кого вы привели, Халзан? — воскликнула Демира. — Та ведьма! Эта безумная! Уморят Булата! Всех погубят!

— Чего боишься? — Кабарга поправила плат, на морщинистый лоб наползший, прищурила острые уголья глаз. — Всё страшное с тобой уже случилось! Отдай его своей сестре, а мы пойдём! Пущай подыхает!

— Нет, стой! — Демира схватила её за плечо. — Не уходи! Лечи его! Всё сделаем, как скажешь, только исцели! Пойдём! — взяла Далера за руку, потащила за собой вниз.

— Поешь, выдохни! — Далер усадил её на лавку. — На! — Поставил перед ней деревянную миску с плохо разваренными комьями проса в мясной юшке. Сел рядом.

Демира хлебнула раз, другой, поморщилась:

— Плохая похлёбка, и соли перекидали. На скорую руку, видать, варили и за огнём как надо не следили, не мешали варево, не до того. — Слёзы капнули в миску, она утёрла мокрые щёки, вздохнула горестно: — Доколе слезьми вместо соли еду приправлять буду?

Дочиста выхлебала, не привередничала, силы нужны. Пережить бы эти трудные дни, Булата поднять, там и знатный обед состряпать можно.

— Пойду, коней оботру, заведу в конюшню, а то во дворе бросили. — Далер встал, шагнул к двери.

Коней и так, раз-два обчёлся, этих бы не уморить после долгой скачки, обсушить, напоить.

— Не мешкай там, — попросила Демира, — бабка ждёт. Боюсь её! — призналась честно, с мольбой глядя в его серые глаза. — Она всё знает! Про сестру мою! Про тебя! Ещё не видя тебя, сказала, что ты волосом светлый! А внучка её! Точно из Аида возвернулась!

— А кто Булату помочь ещё может? — спросил Далер. — Где дохтура поблизости сыскать?

— Негде, — ответила Демира. — Один только Барсук бы и помог, он и меня с того света вытащил. А только в Агропе Барсук! Кого послать? Рисково! Признают — исказнят! Да и дально! Не поспеют, пока туда, пока обратно! Нет времени!

— Нет его и на болтовню, — остановил её Далер. — После расскажешь, теперь же к коням пойду. А ты умойся, — напомнил, — так бабка велела.

Управился он быстро, поднялся наверх, застал при одре Булата Демиру в белой исподней рубахе, Халзана, тоже раздетого до нижних портов, знахарку Кабаргу и внучку её, Форельку, альбуску бесноватую.