А потом что-то коснулось его волос, он ощутил затылком тёплое дыхание, стремительно обернулся… Но она стояла там же, где прежде, не двигаясь, подняв руки. Он охнул, и оборвалось дыхание от прильнувших к его губам нежных девичьих губ.

Он целовался с солнечным светом, упиваясь теплом, наполняясь жизнью, и вдруг ушла из-под ног земля, и два белых крыла легко подняли его ввысь, понесли к золотому потоку, льющемуся с небес.

Миг забвения казался вечным. Но солнце взошло, возгорелось животворным огнём, воцарилось в чертогах блистающих, и Демира опустила руки, окликнула Далера. Он шагнул к ней, встретился взглядом с её сияющими глазами. Да разве мог он ошибиться, перепутать это чувство с другим? Это её губы, чуть полноватые, алые, спело ягодные, сливались с его губами. Она целовала его, унося на жреческих крыльях в свой лучезарный, богосиянный мир.

Она тряхнула головой, засмеялась счастливо:

— Это Свет!

И он хотел броситься к ней, обнять, поцеловать по-настоящему, но не сдвинулся с места, вдруг осознав, что никогда не сделает этого. Не потому, что она могла удержать, не простирая рук. Потому, что понял: любовь есть свет. Тот свет, ею взятый от солнца и отданный ему, наполнивший благостью душу, а тело живой, бурлящей силой.

— Демира! — выдохнул Далер. — Я вернусь за солью! Ты скажешь мне «да»?

Она покачала головой.

— Когда вернёшься, ты будешь счастлив встретить ещё один рассвет со мной. Иного и не пожелаешь!

— Да что ты болтаешь, блаженная?! Я смертный! Грешник, как всякий путник земной! И не равен жрецам!

— Ты сравняешься! — уверила она.

— В твоём храме нет мужчин! — напомнил Далер.

— Воздвигнешь свой! — не смутилась Демира. — Идём! Тебе пора в путь!

— Вот, возьми! — Он снял с руки серебряный браслет с отполированной бирюзой, протянул ей. — Пусть будет память обо мне до новой встречи!

— Нельзя, Далер, — она вздохнула с сожалением. — Это очень красивая вещь, но я не могу брать дары от мужчин.

— Да что за вера у тебя такая? — воскликнул он в сердцах. — Что за бог?

— Теперь это и твой бог тоже, — сказала Демира. — Идём же! Уже проснулся твой начальник, и Вильма подняла солдат.

— Тогда ты мне дай какую-нибудь подарёнку, — попросил Далер.

— На колодезе утирка сохнет, забери, — разрешила она, — коль неугомонный такой. Холст добрый, сама расшивала, Рика только нити красила.

— Благодарю, — улыбнулся он. — К тебе нельзя прикоснуться, так хоть к холсту, что твои руки помнит.

— Иди давай, хворобый! — фыркнула Демира. — Принесло же тебя! Чем ты думаешь? Увидел девку и ума лишился!

— Да тебя чуть качни, сама сойдёшь с дороги! — поддел её в ответ Далер. — Пошто на Свет свои шалости валишь?

— Так ты же видел, я в стороне стояла! — ахнула она.

— Как возвернусь, сама рада будешь со мною поехать! — уверил он.

— Так и разбежалась, безумник! — отругнулась Демира. — К лекарю тебе надо, болезный! Да только от хвори разума нет лекарств!

— Сама ты юродивая!

— А ты дурак!

— Балда!

— Полено!

Так, беззлобно перебраниваясь, дошли они до калитки, прошагали к колодцу. Далер забрал утирку, а Демира подхватила вёдра и заспешила поить скотину.

Ей навстречу из коровника выскочил Гир Сен. С опухшей мордой, непроспавшийся, в одной исподней рубахе. Пошёл в нужник да перепутал, не ту дверь отворил. Не разглядев, башкой о балку треснулся, в навоз ступил, соскользнул ногою, пролетел вперёд и шмякнулся в корыто с помоями. Подниматься стал, зацепил рукою вилы, огрёб по хребту тяжёлым черенком. А выходя, на грабли встал и по лбу получил.

— Не сарай, а чертоги Аида, чтоб вас всех разорвало! — рявкнул, увидев Демиру.

— И ты не болей! — спокойно отозвалась она.

Ворча и сквернословя, Гир Сен потопал в нужник. Далер вернулся в дом, забрал свою суму с оброчной грамотой, печатью, пергаментами и чернильницей.

— Ты к государю близок, добрый человек? — спросила Зофья, нарезая хлеб к утрене.

— Нет, девочка, я лишь оброчный писарь, — отозвался он, садясь на лавку. — Вот, — с усмешкой кивнул в сторону двери, — начальник мой, что в помоях искупался, он Аль Магруфу о каждой собранной подати отчитывается.

— Упроси его, — взмолилась Зофья, — чтобы поклонился правителю, оброк нам хоть на треть уменьшил! Не вытянуть нам, Далер! На эту зиму зерна хватит, ещё с прошлой осталось, хвала богам! Но ежели кажный год вдвойне платить будем, голодовать станем! Ведь на посев оставлять надобно, скотину ещё кормить!

— Даже думать забудь! — Его глаза вмиг застыли серым свинцом. — Не станет Гир Сен просить о вас, а стал бы — не дал бы государь поблажки!

— Тебе сестра моя приглянулась… — Зофья голову опустила.

— Ты её за оброк, никак, торгуешь? — Усмешка презрения скривила его губы.

— Ты что? — Она отпрянула назад. — Как подумать мог? Как язык твой повернулся такое сказать? Ради неё, ведь храм Солнца с деревни кормится, сократи оброк!

— Да не могу я, девица! — Далер схватил её за плечи — этой-то касаться можно! Вгляделся в глаза, такие же ясные, полные живого огня, как у Демиры. — Мой глас — писк комариный! — вздохнул с сожалением. — Не по доброй воле я на этой поганой службе! В моих силах бы изменить всё, так не ездил бы по весям с печатью!

— Ну-у! — В дом ввалился Гир Сен, кое-как замывший с рубахи помои. — Корми нас, хозяйка, да в путь!

Зофья сноровисто налила молока, подала трапезникам по куску хлеба. Целый каравай с собой ещё завернула, творога, пива баклажку. Чтоб поперёк глотки встали поборникам эти харчи!

Рассиживаться некогда было. Быстро поели, вышли из дома. Рика рубила в корыте крапиву для кур и даже головы не подняла, не глянула в сторону сборщиков. Скорей бы со двора убрались, дармоеды бесстыжие.

Подошла Демира, отворила ворота на улицу. Гир Сен, почёсывая живот и сыто рыгая после молока, вышел первым, за ним Далер. Телеги с мешками и прочим добром уж на дороге стояли, и солдаты в сёдлах ожидали приказа трогаться в путь.

— Прощай до грядущей встречи, — тихо сказал Демире Далер. — Думать о тебе все дни буду.

— Поезжай с миром, — напутствовала она, и когда он садился на телегу, опять ощутил затылком прикосновение её губ.

Обернулся. Она стояла, смотрела на него, улыбалась… А во взгляде такое было… Так смотрят, когда на век прощаются, вбирая в память облик, зная, что не увидятся более. Дурное предчувствие сжало холодом сердце, но он отогнал прочь тревожные мысли. Улыбнулся ей, махнул рукою, хлестнул легонько коня. Заскрипели колёса по пыльной дороге, и опустела улица. Не стерпел Далер, оглянулся. Не ушла она, вслед смотрела, покуда не скрылась за лесом последняя телега обоза.

Кровавое золото

Мытари приехали через пять дён.

Путь в столицу верхом занимал два дня, а с обозом — так и все три. Выходило, что, приняв дань от солнцепоклонников, государь Аль Магруф тотчас же отправил в селение новых гонцов. Без обоза. Солдат. Хорошо вооружённых, на быстрых, выносливых конях.

И опять в деревне оставались лишь бабы и дети. Из мужчин — только дедушка. Он застудил на солончаке поясницу и вернулся домой с первой телегой. Полдесятка мужиков в копи трудились, просеивали соль, в мешки ссыпали, а прочие на золотом руднике работали, спеша закончить до прибытия сборщиков, да не успели.

— Что это, дедушка, почему солдаты с арбалетами скачут? — Демира поднесла ладонь ко лбу, закрываясь от слепящего закатного солнца. Яркий свет мешал разглядеть мчавший к деревне отряд, но, что не давешние это оброчники, другие, она поняла сразу.

— Как много их! Как спешат, коней не жалеют! — встревожилась Зофья.

— Нешто война? — прошептала, бледнея, Рика.

Они стояли у открытых ворот общинного амбара. Только что вымели пол да проветрили, внесли в чистое первые мешки с солью. Сами управились, без мужиков. Дедушка с завязанного конца брал, Демира с Зофьей — за углы, так и стаскали. Рика обтирала уставшего старого мерина, поила, оглаживала, жалеючи честного труженика: «Дотащил ведь телегу, довёз тихонечко, отдохни теперь, похрусти, вот морковочка».