И вот тут начиналось самое странное. Убитое семейство ни в каких шашнях с криминальным миром замечено не было, жило очень скромно. Убивать их не было никакого смысла, украсть так же было особо нечего. Да и по некоторому раздумью Лопухин пришел к неутешительному выводу, что все случившееся было совершено не ради наживы, а для развлечения.

И это было самым странным и пугающим. Просто этим несчастным не повезло в том, что именно их дом выбрали для своих жутких целей напавшие на них ночью нелюди, вытащившие спящих, ничего не подозревающих бедняг из постелей и учинившие над ними зверства, окончившиеся смертью.

И в итоге сам факт их гибели был еще одной странностью. Лопухин просто представить не мог, кто был во всем городе на такое способен. Конечно, происходили и раньше серьёзные преступления, некоторые из которых так и остались нераскрытыми, а иные и вовсе отдавали заказухой. Но это…

Главный стражник не очень верил, что в городе завелась какая-то новая, действующая с особой жестокостью банда. Да и на залётных выродков было не особо похоже. Местный криминальный мир не простил бы кому со стороны беспричинной кровавой вакханалии. Если только… И вот это «только» Лопухину вообще не нравилось.

Не нравилось то, что это странные убийства совпали по времени с прибытием в Лютоград специальной имперской комиссии. Три огромных воздушных судна. Сотни прилетевших на них людей. Некоторые из которых, согласно полученным разрешительным документам, могли беспрепятственно посещать город в любое время дня и ночи.

И что капитану стражи уж совсем не понравилось, так это то, что среди этих людей были такие, которых он при всем желании и пальцем не смел трогать без серьёзных доказательств. Впрочем, все его досужие размышления и так за уши притянуты. Но Лопухин был не дурак и за двадцать пять лет службы научился смотреть куда нужно, отворачиваться, когда просят, и держать нос по ветру. И сейчас его нос отчетливо ему говорил, что завоняло очень крупным дерьмом.

Вызвав к себе секретаря, он обманчиво мягким голосом сообщил ему:

— Никитушка, голубчик, уж изволь, сахарный мой, доставить мне в самое наиближайшее время полный список всех без исключения членов специальной комиссии, прибывших в Цитадель, у кого есть разрешительная нашего наместника за ходатайством графа Василия Кулагина на беспрепятственный допуск в город.

Шмыгнув носом, секретарь, близоруко щурившийся из-за круглых очков мужичок лет сорока, в неприметном сером сюртуке и нарукавниках поверх, дребезжащим голосом проблеял:

— Так это, ваше благородие… Это, что ль, запрос в Управу отрядить надобноть?

Лопухин, снова отхлебнув чаю, так ласково улыбнулся, что расхлябанность секретаря как ветром сдуло. Он кротко склонил голову.

— Считайте, бумаги у вас уже на столе. К обеду точнёхонько будут. А обед сегодня и впрямь знатный обещают. Щи горячие, да пироги с капустой и котлеты с подливой.

Редкие брови главного стражника резко сшиблись на насупленной переносице. И от его разом изменившегося голоса повеяло зимним холодком:

— А я даже и не сомневаюсь в этом, голубчик мой, не сомневаюсь. Только смотри, язык за зубами держи. И чтоб никто, даже среди своих, и не прознал, что во мне такой интерес к столичным людям проснулся. Понял?

— Так точно, ваше благородие…

— Вот и молодец. А то будут нам с тобой щи. На казенных дрожжах, — фыркнул капитан, одним щелчком пальца отправляя побледневшего секретаря вон. Снова покосившись на исписанный рапорт, повествующий о страшных событиях минувших часов, Лопухин перечитал так бросавшийся ему в глаза абзац.

«В область груди каждого из убиенных нанесена колотая рана предположительно клинком остро заточенной шпаги нового армейского образца. Характер ран предполагает, что именно эти удары оказались смертельными и нанесены одной опытной и твёрдой рукой.»

Лопухин ни разу не слышал, чтобы бандиты и наёмные убийцы пользовались оружием офицеров и аристократов.

Алису охраняли Часовые Тринадцатой Стражи. Две огромные, закованные в несокрушимые силовые доспехи металлические фигуры, отливающие тусклым болотисто-зеленым цветом. Они непреодолимыми барьерами преградали вход в отведённые для важной пленницы-гостьи комнаты в восточном крыле Цитадели, на третьем этаже.

В железных рукавицах бойцы непринуждённо сжимали оружие. Двухлезвийная секира и прямой широченный меч пугали одним своим видом. Поначалу и Алиса испугалась до чертиков. Она и представить не могла, что существует оружие такого размера. Даже фамильный меч, перешедший по наследству её брату, и то был гораздо более скромных размеров.

Впрочем, бойцы Корпуса оказались на удивление отзывчивыми и добродушными людьми. Охранять сестру одного из своих сослуживцев и товарищей по оружию для этих немногословных воинов стало делом чести.

А охранять, судя по всему, было от кого. Насколько поняла Алиса, в Цитадели за последнее время произошли существенные изменения. Крепость наводнили посторонние люди, а командование перешло к прибывшим из столицы шишкам. И она была искренне благодарна судьбе, хотя бы за то, что пусть и в качестве пленницы, но ее окружали свои люди, друзья Алексея.

Девушка не знала, что подобные условия заточения для нее выбил капитан Кречет. Во время одного из последних разговоров с графом Кулагиным, он, не меняясь в лице, говоря спокойным рассудительным голосом, сообщил тому буквально следующее.

Если с сестрой его подчинённого Алисой Бестужевой во время проведения императорского расследования произойдёт хоть малейший казус, хоть волосок упадёт с ее головы, то он лично оторвёт виновникам все выступающие части тела, невзирая на их ранг, родовое сословие и привилегии. И так же тихо и спокойно попросил Кулагина оградить девчонку от излишнего внимания барона Рыкова. Иначе его, Кречета, и впрямь будут судить. Только за убийство. И добавил, что охранять девушку будут исключительно его бойцы. Что он и видеть не желает рядом с ней никого из воинов Второй Стражи, а особенно из числа личных прихлебателей барона Рыкова.

Ничем не выдав своих эмоций, Кулагин, взглянув в стальные глаза Кречета, пообещал выполнить его маленькую просьбу. Поэтому вот уже несколько дней Алиса, практически безвылазно, находилась взаперти. Но за запертыми дверями всегда стояли воины из Тринадцатой, не Второй, Стражи. И всегда откликались на любые ее просьбы. А ещё на первый же день заточения её навестил сержант Фёдор Корнедуб. Смешной и добрый дядька, который ей в чем-то напомнил Игната…

Для пленницы выделили две отдельные комнаты, которые еще в давние времена числились за кем-то из офицеров Корпуса. Сейчас, когда Тринадцатая Стража по численности резко сократилась, многие помещения в огромной крепости просто-напросто пустовали. При необходимости Цитадель могла вместить еще хоть две сотни особо важных или ценных гостей. Или пленников.

А о том, что она именно пленница, Алиса не забывала ни на минуту. Более того, она заложница. Приманка, которую использовали, как наживку на крючке, чтобы подцепить ее брата. И пусть нынешнее положение претило девушке как ничто иное и она всей душой желала вернуться домой, но так же и молила бога, чтобы Алексей как можно дольше не узнал о том, что ее арестовали.

Дом… При мысли о поднимавшихся над Имением клубах дыма и проблесках жаркого, лижущего постройки пламени, ее сердце сжималось от холодной тоски, а пальцы сами собой сжимались в кулаки. Губы шептали яростные проклятья, а глаза Алисы оставались сухи. Все слёзы она уже выплакала. Осталась леденящая злость и жгучая ненависть. К тем людям, кто сжег её дом, превратил ее в узницу и обвинял её брата в страшных преступлениях.

А пуще всех она ненавидела этого высокомерного, заносчивого и внушающего одним своим видом отвращение столичного выскочку, барона Вениамина Рыкова. Ненавидела и боялась. Боялась его колючих тёмных глазок, в которых то и дело появлялся маслянистый оттенок и маниакальный блеск. Правда, с того момента, как он приволок ее в крепость, девушка лишь раз увидела аристократа. И то, с ним произошла разительная перемена…