Некоторой отдушиной должна была стать взятая им в плен маленькая шлюшка, незаконнорождённая сестра сбежавшего от государева правосудия бунтовщика. Но Кулагин запретил ее и пальцем трогать и поместил под особый арест в отдельную хорошую комнату, под надёжным присмотром местных Часовых! Которые, узнав, кого будут охранять, взялись за выполнения этого наказа с особым рвением. И толку, что он, Рыков, сейчас фактически их нештатный командир⁈

Барон кипел от гнева. А гнев требовал выхода. Но, разумеется, Вениамин не мог позволить себе ничего выходящего за рамки здесь, на территории Цитадели Часовых Тринадцатой Стражи. И поэтому он в ту же ночь, когда вернулся в Лютоград, отправился в город. В сопровождении самых надёжных и лучших людей из своего корпуса, сменивших броню на обычную полевую форму и табельное вооружение.

Сам барон переоделся в простой суконный мундир, набросил на плечи длиннополый плащ, оставив при себе только офицерскую портупею с острым, прекрасно сбалансированным кинжалом и своей знаменитой дуэльной шпагой. Впрочем, его оружие надёжно спряталось под плащом.

Они вышли через центральные ворота, на которых помимо местных привратников стояли прилетевшие из столицы бойцы. Узнав мелькнувшее под капюшоном бледное лицо барона с нервно дёргающимися губами, их пропустили без единого вопроса.

Уже снаружи, отойдя от огромных крепостных стен, на порядочное расстояние, Рыков велел остановиться. Через несколько минут к их компании, состоящей помимо самого барона еще из пятерых человек, подкралась сомнительного вида невысокая фигура, выбравшись из темной неосвещенной подворотни.

— Ты Весельчак? — презрительно спросил его барон. Фигурка, закутанная в поношенную куртку и дранный плащ, молча кивнула. — Откуда такая кличка?

— Благодаря вывертам судьбы, — противно хихикнул встретивший барона человек. Он приблизился и, расстегнув ворот, задрал вверх заострённый подбородок, показывая Рыкову небритое измождённое лицо с лихорадочно блеснувшими полубезумными глазами. Левую часть его рта будто продолжили рисовать дальше по щеке, разрезав острым ножом почти до середины. Рана давно зажила и зарубцевалась, но все еще производила жуткое впечатление навеки застывшей дьявольской усмешки. — И теперь я всегда радуюсь жизни, Ваша Милость!

Рыков с омерзением сплюнул и брезгливо сказал:

— Убери от меня свою мерзкую рожу, смерд. Тебе не за то платят, чтоб ты своим уродством похвалялся. Веди!

— Следуйте за мной, Ваши Милость, — ничуть не расстроившись столь грубым словам, промолвил Весельчак. — Следуйте за мной…

Огромный, погруженный в полумрак зал, хранящий в своих каменных стенах вот уже которое десятилетие сырость и прохладу, прорезал громкий отчётливый свист вспоровшей воздух стали. Следом раздался короткий сдавленный крик, тут же перешедший в посмертное хрипение.

Большие аркообразные окна давным-давно никто не мыл. Завешенные превратившимися в ветхие заскорузлые тряпки гардинами, оплетённые плотной сетью покрытой плесенью паутины, они почти не пропускали дневного света. И прошла уже уйма лет с тех пор, когда кто-нибудь их раздвигал.

Два больших, сложенных из тесанного камня камина, мрачно глазели черными закопчёнными провалами топок. Их также очень давно не разжигала ничья заботливая рука.

Те, кто сейчас обитал в главном городском дворце Ярограда, совсем не испытывали нужду в свете и тепле.

Центральный зал для приема посетителей и гостей сейчас ничем не отличался от остальных комнат и залов. Он был холоден, темен, пропитан смрадом разложения и эманациями древнего нездешнего зла.

С высокого, прячущегося в копошащейся тьме потолка свисали толстые, покрытые запёкшейся кровью, кусочками застарелой плоти и ржавчиной цепи. Каждая заканчивалась либо кандалами, либо хищно изогнутым крюком. Сейчас на нескольких из них вниз головой свисали два полностью голых, худых, изнурённых до состояния обтянутых грязной, покрытой язвами и коростой кожей скелетов человека.

У одного был разрублен живот, из которого, пузырясь, выпирали тугие кольца сизых внутренностей. Черная, парующая кровь с громкими шлепками щедро капала на грязные мраморные плиты, устилавшие пол, собираясь в лужицу.

Высоченная, затянутая в длиннополую кольчугу и похожую на монашескую хламиду фигура отряхнула с лезвия серебристой гигантской косы, набитой на прочное изогнутое металлическое древко, кровь только что убитого человека.

Второй повешенный, почти никак не реагируя на происходящее, лишь негромко постанывал да мычал. На вид он ничем не отличался от первого. Такой же измождённый, больной и смердящий.

Хагер посторонился, пропуская подходящую к убитой жертве женщину. Она до последнего стояла в стороне, безучастно наблюдая за манипуляциями погонщика нечисти. Кроме них в зале больше никого не было. Лишь тьма, переговаривавшаяся низкими гортанными голосами, в которых не было ничего человеческого, продолжала клубиться под потолком.

Женщина только на первый взгляд напоминала человека. Можно было ошибиться, глядя на нее издалека, впотьмах. И тогда любой ненамётанный глаз принял бы ее просто за невысокую хрупкую молодуху лет тридцати. Но стоило подойти поближе и как следует ее рассмотреть…

Она была полностью обнажена. Худое, даже костлявое тело обтягивала пергаментно серая кожа. Пальцы рук и ног заканчивались скрюченными грязными ногтями. Неестественно огромные глаза на пол лица, с затопившими радужку огромными чёрными зрачками. Очень высокие скулы и большой рот, в глубине которого мелькал черный раздвоенный язык. Грива грязных спутанных волос, откинутых с выпуклого лба, падала на худую спину.

Ухора протянула правую руку и погрузила ее в распоротый живот мертвеца, почти по самый локоть. Замерла, словно что-то нащупывая. Кровь заструилась ещё больше, падая на пол и забрызгивая её голые грязные ноги. Ведьма сжала кулак и резко дернула на себя. Раздался противный хлюпающий треск и на окровавленной ладони Ухоры оказалось вырванное, еще горячее сердце покойника.

Она тут же раздавила его и с интересом принялась рассматривать получившееся кровавое месиво. Небрежно отбросив истерзанную плоть в сторону, она снова схватилась за выползающие из кровавой прорези живота кишки, потянула на себя. Внутренности, оказавшись на воздухе, тут же начали раздуваться. Ведьма потянула еще немного, не отрывая сосредоточенных глаз от содержимого живота покойника. Наклонилась, принюхалась. Отгрызла кусок кишки и отправила в рот. Жуя, она закатила черные глазищи, по заострённому подбородку потекли струйки кажущейся черной крови.

Проглотив кусок кишки, Ухора следующим заходом вырвала из трупа пористую больную печень. Маниакально начала давить, пожрала получившуюся кашу, жадно облизывая каждый палец. Ее лицо испачкалось как у трепавшего добычу голодного волка.

Вытерев руки о грязную спину свисающего с цепей изувеченного человека, ведьма повернулась к хагеру и злобно оскалила покрасневшие зубы.

— Одно и тоже. Все знаки который день говорят одно и тоже, — лишённым всяческих человеческих эмоций голосом произнесла она. Словно ее ничего не трогало и не волновало в этом мире. Надтреснутый скрипучий голос научившегося говорить скорпиона. — Убей вторую падаль. В дальнейшем гадании нет нужды. Трупы скормишь детям Валашки.

Хагер, не говоря ни слова, наотмашь махнул косой. Кончик острого лезвия прочертил на животе второго висящего на цепях человека жирную кровавую полосу, которая тут же распахнулась, как широкий уродливый рот. На пол хлынул кровавый поток пузырящихся внутренностей. Человек, вскрикнув, слабо задёргался в кандалах.

Огромная высоченная фигура повернулась к Ухоре. Хагер чуть склонил покрытую капюшоном голову. Ведьма задумчиво смотрела куда-то вдаль. Потеряв всякий интерес к мертвецам, она, мягко ступая босыми ногами по мраморному полу, вернулась к небольшой возвышенности в головной части зала, поднялась по широким ступеням и опустилась в старое, покрытое чёрной драпировкой большое, похожее на трон кресло.