Жрица Солнца охрипла от крика, но продолжала кричать, билась головой о землю, моля богов лишить её зрения. Но те, кто правят людскими судьбами, оглохли, ослепли, отвернулись. Никто не пришёл на подмогу в тот кровавый рассвет последнего дня племени.

В храме Солнца жриц учили магии света, любви и добра. Демира могла взять с неба солнечные лучи и согреть ими, осветить, утешить самое печальное сердце, прогнать из души скорбный мрак. Она несла свет истины, свет знаний, делилась светом с каждым, кто в нём нуждался. Она верила, что свет способен очистить самую тёмную и грешную душу, но оказалась бессильна против такого чудовищного зла.

Демира видела, как два солдата приволокли Зофью, бросили на землю, поросшую мелкой гусиной травкой, завернули подол платья на голову, разбросали в стороны тонкие руки.

Демира слышала сухой треск хрустнувших запястий под тяжёлыми подошвами сапог и страшный крик сестры.

Демира видела, как с плотоядной ухмылкой расстегнул штаны и упал на Зофью тот, кто гордо звался мужчиной и воином, кто по долгу защищать был обязан.

И, увлечённые насилием, они не заметили Рику, подбежавшую сзади. Где нашла она ржавые вилы без черенка? Нашла ведь где-то, разглядела, ухватила и ударила в широкую спину, под которой вздрагивало, вбиваемое в землю мощными толчками, тело её младшей сестры.

Мерзавец взвыл, захрипел, тяжело заваливаясь набок, а меткий стрелок у амбара зарядил и навёл арбалет...

Короткий тяжёлый болт пробил Рике ключицу, отшвырнул её почти туда, где лежала связанная Демира. Она уже не кричала, лишь немо разевала рот, корчилась на залитой кровью траве. А стрелок упёр ногу в спину убитого, вилы, Рикой вонзённые, выдернул, подошёл к ней, оглядел равнодушно и всадил пруты ей в живот, прошил насквозь. А потом сбросил перевязь и шагнул к Зофье... А после него пришёл черёд позабавиться тому, кто держал её руки, встав на них сапогами.

Это длилось без конца — кровь, крики боли и отчаяния, хохот душегубцев, плач детей, проклятия, стоны умирающих. Демира видела всё, но не падала в милосердную пучину беспамятства или безумия.

Высоко поднялось солнце над амбаром, ставшим огромным жертвенником, когда подошёл предводитель и досадливо бросил:

— Да жгите их всех! Ещё добро вывозить!

И опять она видела всё! Как оставшихся в живых изнасилованных, избитых женщин; перепуганных, зарёванных детей затолкали обратно в сарай, закрыли тяжёлую дверь, задвинули скрипучий засов и подожгли с четырёх сторон навес рогозовой крыши.

Взревел огонь, пожирая сухой настил, полился вниз, на стены. В амбаре дико закричали люди, качнулась дверь, но крепкий засов, на совесть откованный деревенским кузнецом, выдержал напор, не выпустил. Разве мог знать мастер, какому страшному злу послужит его ремесло?

Рядом с Демирой прошёл солдат, наступил ей на ногу, но она не почувствовала боли и холодной тяжести железной подковы. Она оцепенела от ужаса, глядя на ношу в его руках. Солдат тащил, захватив за рубашки, точно котят за шкирку, орущих чумазых детей. Малые совсем, они выскочили из сарая, не понимая, что происходит, к домам побежали, плача, зовя своих матерей, которых в живых уже не было.

Далеко убежать не успели, в пять шагов догнал их солдат, захватил великаньими пальцами.

Главный грязной работы не касался, на то хватало холуев, желающих отличиться, выслужиться и получить награду. Как вот этого, что выполнял зачистку селения. Не меняясь в лице, он спокойно размахнулся и швырнул обоих детей в огонь.

И тогда Демира снова обрела голос, но в рёве пламени и воплях гибнувших людей никто не услышал её крика. А потом она смогла подняться на ноги и уже не кричала. Стояла и молча смотрела, как горит её деревня, как гибнет её мир, и умирала, сгорала с ним вместе. Потом опустилась на колени, едва не упала, трудно удержаться, когда за спиною связаны руки. Но выпрямилась и смотрела до конца, как рухнула крыша, как разлетелись в стороны алые искры, и одна упала ей на платье, прожгла до колена. Демира опустила голову, прощаясь с соплеменниками, и стала читать молитву.

Солдаты, грузившие телеги разномастным добром, остановились, обернулись. На миг чувство гадливого страха охватило их подлые души. Исполненный глубокой силы голос жрицы звучал как древнее пророчество, как страшное проклятие, способное настигнуть всюду, куда бы ни шёл каждый. Последняя оставшаяся из рода солнцепоклонников, она молилась, и несокрушимой верой были полны слова её. Жрица Солнца провожала сродников в вечность, к ступеням престола Кроноса, и призывала богов покарать душегубцев.

— Замолчь! — взвизгнул по-бабьи тот арбалетчик, что убил вилами Рику, подскочил к Демире, хотел ударить её, но его руку перехватил предводитель.

— Ты испортишь подарок государю! — усмехнулся он. — Жрица солнца, нецелованная дева! О, Аль Магруф будет доволен!

— Светило испепелит тебя! — Демира смотрела теперь на него, и не скорбь, не боль звучали в её словах, а грозная решимость и ледяная ненависть.

— Меня испепелит твой бог? — Он схватил её за плечи, развернул в другую сторону. — Смотри, безумная жрица! Вот твой бог!

Столб чёрного дыма поднимался над горой, где прежде возвышался ослепительно-белый храм Солнца! Демира пошатнулась, закрыла глаза, не веря в увиденное.

— Что ж не защитил деревню бог твой? — хохотал главный. — Что ж не сжёг моих солдат, вошедших в его храм? Твой бог — ничто! А его жрицы — шлюхи! Они визжали как свиньи на потеху моим молодцам! Вы — стадо баранов! — Он с отвращением сплюнул. — И мои солдаты резали твоим сродникам глотки, как баранам!

— Может, зря, мой господин? — осмелился возразить один из стрелков. Но нет, не потому что пожалел убиенных! — Они своё дело давно знают, — пояснил он, — пущай бы дальше работали на руднике рабами!

— С корнями извести смутьянское племя! — взревел начальник. — В Киммерии народу много, будет кому вынимать из недр золото! Скрыть богатство от государя, да как вы посмели? — Он схватил Демиру, встряхнул, проорал ей в лицо, брызгая слюной:

— Вы ничто, и вашего на этой земле ничего нет, здесь всё принадлежит государю! Вас больше нет, жалкое племя безумцев, и тебя тоже не будет, безмозглая жрица! Когда Аль Магруф натешится тобой, он свернёт тебе башку, как я свернул её тому старому дурню! — Предводитель сжал руку в кулак, а другой сделал выразительный жест, каким откручивают головы петухам и курам.

Он говорил о дедушке! Он убил старика! И когда Демира поняла это, разум перестал держать её в сознании. Ноги ослабели, подкосились, она упала на окровавленную траву, и блаженное забытьё овладело ею, закрыв от глаз это страшное утро.

Сочувствие госпоже Месть

Дорогу до столицы Демира не запомнила.Её бросили в телегу, на мешки с солью, обоз пошёл, бесконечно и нудно скрипели колёса, подпрыгивали на ухабах. За время пути тонкая белая пыль осела на волосах девушки, запеклась на губах едкой коркой. Горькую истину успела познать последняя из рода Солнца: у слёз и соли одинаков вкус.

Как засмеркалось, отряд стал на привал. Демиру стащили с телеги, дали напиться. Подошёл предводитель, оглядел её и велел развязать руки.

Пленницу посадили у костра, зорко следили за каждым движением, но не отпускали в её сторону шуток, не лапали, не донимали.

Демире было всё равно. Она будто во сне пребывала. Сидела, смотрела на огонь, слышала далёкие разговоры и смех солдат, натешившихся насилием и разбоем, и безразлична была к дальнейшей судьбе своей. Что может быть хуже того, что свершилось? Нет больше солнцепоклонников. Нет дедушки, нет сестёр, нет соседей. Никого не осталось. И храма Солнца больше нет.

Стемнело. В руки ей ткнулось что-то, до слуха долетел сердитый окрик. Она опустила голову, посмотрела. Пьяный солдат совал ей миску с кашей.

— Бери и жри, жрица! — хохотал он. — Какая жрица не любит жрать?

Что ему нужно? Демира смотрела в раззявленный смеющийся рот и не понимала. Чего он хочет? Что это? Каша? Он хочет, чтобы она съела кашу? Она, видевшая, как горят в огне её сородичи, будет хлебать кашу?