Нож был не очень длинным, но всё же достаточно длинным, чтобы проткнуть мозг почти насквозь. Это выглядело совершенно невероятным, но лезвие в голове магуса не то что не убило, а даже не убавило ему прыти. Он дёргался, извивался, пытался оторвать мои руки от ножа, выплёвывал какие-то не совсем понятные мне ругательства — в общем, вёл себя совершенно не как положено человеку с ножом в глазу. А я просто сидел на нём, вцепившись в рукоять ножа, и не обращал внимания на его удары, а просто боролся с непрерывно накатывающими волнами дурноты. Сколько это продолжалось, не знаю, мне казалось, что бесконечно. Но в конце концов он стал постепенно слабеть, бурное сопротивление перешло в подёргивание, потом в агонию, и наконец он окончательно затих.

Я с опаской слез с него, не выпуская из руки нож. Некоторое время смотрел на труп, ожидая, что он опять зашевелится, но на этот раз он, похоже, умер надёжно. Я кое-как встал на ноги — меня ещё здорово качало, но стоять более или менее получалось. Огляделся вокруг — на полянке ничего не изменилось. Девушка сидела на прежнем месте и с приоткрытым ртом смотрела на меня совершенно круглыми глазами. Я хотел было подойти к ней, но вдруг вспомнил, что я по-прежнему голый и застеснялся.

А впрочем, у меня же теперь есть штаны — что с бою взято, то свято. Я попробовал стащить их с магуса — не особенно успешно. Не потому, что он сопротивлялся — просто у меня до сих пор не было никакого опыта снятия штанов с трупов. В конце концов штаны я всё-таки добыл, и они оказались на удивление хорошими — очень мягкая плотная ткань определённо не была обычным домотканым полотном. Штаны оказались мне чуть-чуть коротковаты, но в целом не стесняли. Нож я несколько раз воткнул в землю, чтобы очистить от крови, и засунул в ножны. Непохоже, что магус снова оживёт, однако нож всё же хотелось держать под рукой.

За то время, пока я возился со штанами, в голове немного прояснилось. На полянке всё оставалось по-прежнему. Девчонка всё так же смотрела на меня, не двигаясь с места, и всё ещё плакала — ну, может, уже и не плакала, но лицо у неё было по-прежнему в слезах.

Я двинулся к ней — не торопясь, чтобы не пугать, — и уже раскрыл было рот, чтобы что-нибудь сказать, как она заговорила сама:

— Убей меня, Старший! — взмолилась она, всхлипывая. — Я же ничего тебе не сделала — убей меня, пожалуйста!

— Эээ, — тупо промычал я, не понимая, что ответить.

— Умоляю тебя! — в её голосе звенело отчаяние.

— Да не собираюсь я тебя убивать! — наконец отошёл от ступора я.

В её глазах появилась безнадёжность. Она застыла, а затем быстрым движением выхватила у себя с пояса нож, и приготовилась воткнуть себе в сердце. Глаза у неё стали отрешёнными, и я понял, что ещё мгновение, и она действительно себя убьёт. Я быстро попятился, и это было правильным решением — она явно заколебалась.

— Ты придурочная, да? — спросил я спокойным и тихим голосом, чтобы не провоцировать сумасшедшую.

— Что? — она непонимающе посмотрела на меня.

— Нет, если ты действительно не хочешь жить, я тебе мешать не стану, — сказал я, стараясь, чтобы мои слова звучали достаточно убедительно. — Но ты не могла бы покончить с собой чуть попозже, когда я уйду?

— Куда ты уйдёшь? — переспросила она с удивлением.

— Куда до этого шёл, туда и уйду.

— Ты не собираешься отдавать меня Галенам?

— Я не знаю никаких Галенов, — серьёзно ответил я. — И никого никому отдавать не собираюсь.

— И ты не станешь меня задерживать, если я просто встану и тоже уйду? — спросила она по-прежнему недоверчиво, но нож всё же опустила.

— Не стану, конечно, — покачал головой я. — Иди куда хочешь, твоё дело. Но я хотел бы с тобой пойти, если ты не возражаешь.

— Зачем ты хочешь со мной пойти? — спросила она, глядя на меня в полном недоумении.

— Не то чтобы именно с тобой, — пожал плечами я. — Просто хочу к нормальным людям выйти, а с тобой это будет гораздо проще. Да и вообще по лесу лучше ходить не в одиночку. Обещаю вести себя хорошо и не быть обузой.

— Со мной, значит, хочешь идти, — медленно повторила она, мучительно раздумывая.

О чём она раздумывала, мне было совершенно понятно. Идти вместе она не хотела и боялась, отказать мне тоже, похоже, боялась — в общем, решала сейчас, чего боится больше, и могла качнуться в любую сторону. Не уверен, что выйдет как-то на её решение воздействовать, но почему бы не попробовать сыграть на чувстве благодарности?

— Не подумай, что пытаюсь на тебя надавить, — мирным тоном сказал я, — но всё-таки хочу напомнить, что спас тебя от смерти.

— У меня нет долга перед тобой! — тут же вскинулась она. — Ты сражался за себя!

— Про долг я ничего не говорил, — примирительно согласился я. — Ты мне не должна. Но всё же не будь меня, ты была бы мертва. Или даже хуже.

— Я не признаю за собой долга, но всё же тебе обязана, — неохотно согласилась девчонка и, наконец, решилась. — Ты можешь идти со мной, если поклянёшься, что не причинишь мне вреда.

Похоже, мой аргумент и в самом деле послужил той маленькой гирькой, которая сдвинула чаши весов. А я про себя нарисовал ей плюсик — с человеком, который признаёт свои долги, даже такие необязательные, вполне можно иметь дело.

— Клянусь, что не причиню тебе вреда, — объявил я и добавил, немного подумав: — Но только если ты не станешь пытаться причинить вред мне.

— Матерью клянись! — потребовала она.

— Ну, клянусь мамой, — слегка озадаченно согласился я.

— Да кому твоя мама интересна⁈ — возмутилась девушка хмурясь. — Не мамой клянись, а Великой Матерью!

— Клянусь Великой Матерью, — послушно повторил я.

— И Сердцем Мира!

— И Сердцем Мира тоже клянусь, — подтвердил я.

Она некоторое время сверлила меня подозрительным взглядом, но в конце концов решила всё-таки удовлетвориться такой клятвой.

— Скоро, наверное, темнеть будет, — заметила она деловым тоном. — Надо переместиться куда-нибудь, чтобы рядом с трупом не ночевать. Мало ли кто на кровь притащится.

— Хорошая мысль, — кивнул я. — Только давай я его сначала раздену. Рубаха мне тоже нужна, да и обувь совсем не помешает.

Хорошо, что вовремя спохватился — если бы он успел закоченеть, рубаху, возможно, снять бы не получилось. Впрочем, это и сейчас было совсем непросто.

Рубаха тоже оказалась хорошей, сшитой из очень качественной льняной ткани, определённо не домотканой. Ну, или домотканой, но сотканной на чём-то получше примитивного ткацкого станка. Обувью оказались мягкие кожаные мокасины[4] с мягкой же кожаной подошвой — у нас такие обычно носят охотники, хотя в последнее время редко, больше фабричную обувь. Не потому, что фабричная лучше, просто хорошую охотничью сейчас мало кто делает. Эти мокасины были сделаны хорошо, даже очень хорошо.

[ 4 — Да, мокасины — это индейская обувь, о которой Артёму не должно быть известно. Однако автор так и не сумел подобрать подходящего отечественного аналога. Из более или менее похожего можно вспомнить разве что поршни, но всё же поршни сделаны совсем по-другому и, прямо скажем, слишком уж примитивны.]

Мокасины оказались мне чуть тесноваты, но всё же не настолько, чтобы создавать какие-то неудобства. В кожаную сумку я просто заглянул мельком — возможно, там найдётся что-то полезное, но с этим можно разобраться и позже.

— Ты закончил? — поинтересовалась новая подруга.

— Закончил, — подтвердил я. — Подштанники с него стаскивать не буду, как-нибудь обойдусь пока.

— А как ты, кстати, оказался в таком виде, да ещё посреди леса? — поинтересовалась она.

— Долгая история, — вздохнул я. — Расскажу, конечно, но давай чуть позже.

— Позже так позже, — согласно кивнула она.

И взмахнула своим копьём. Лезвие сверкнуло, размазалось блестящей дугой, и голова магуса откатилась в сторону. Я уставился на девушку в немом изумлении.

— Старшим надо головы отрубать, — авторитетно пояснила она в ответ на мой удивлённый взгляд.