Прищурилась зло, оглядела отряд, спросила:

— Может, ещё кто думает, что я в атаманы не годна?

Тишина была ей ответом. Ни слова не сказали разбойники, стояли и смотрели на неё, ожидая решения. Молчание нарушил Мирон:

— Не об том хлопотать надо, кому повыше забраться, а об том, чтоб друг за дружку держаться! Смуту меж собой посеем, нас всех перещёлкают поодиночке! Тебя Хрюша командующей избрал, так тому и быть! Командуй!

— Мирон, тебе этого пустобрёха поручаю! — указала Демира на молодого разбойника. — Нет ему доверия! Глаз с него не спускай! В караул не ставь! В бои не бросай! Пущай в ставке сидит, чёрную работу выполняет!

— Демира! — Никлас бросился к ней. — Что ж так наказуешь-то? — взвыл в отчаянии. — Ведь при старом атамане разве где я окарал в бою? Разве смалодушничал? За что ж опала такая?

— За язык твой поганый! — отрубила она. — Ничё, потаскаешь воду, поколешь дровишки, подраишь котлы, подумаешь. Будешь вести себя должным образом, вернёшься в воинский строй! — И махнула рукой, давая понять, что разговор окончен. — По коням! — приказала. — Благодарю тебя, Симон, — в пояс поклонилась конюху, — ко времени твой табун! Теперь, коль богам угодно будет, к полудню до ставки доскачем! В путь!

Демира ещё в дороге почувствовала слабость, да свалила всё на переход и страшное потрясение утратой. И в ставку прибывши, ощущая жар и биение пульса в висках, не подумала передохнуть, отлежаться, а поднялась наверх, в ту комнатку, где случилась их первая с Хрюшей близость, куда за лето наезжали так часто. Достала из сундука рубаху, ту самую, что расшивала атаману сестрица. Когда и атаманом ещё не был и не Хрюшей, а Зубром звался.

Зубр! Имя-то какое, грозное, сильное, под стать старшему из братьев, первенцу. Зубром был, а стал Хрюшей, свинячью кличку носил, приняв удар вражьей сабли в лицо.

Так и не узнала Демира, в бою получил он своё увечье или пытали, глумились над ним люди государевы. Всё в тайне держалось, имя своё настоящее и то лишь перед смертью открыл атаман.

Демира вздохнула, так что в груди рвануло, заболело. Но слёз не было, все выплакала. Внутри, будто в огромном пустом зале с высокими сводами, метался, разбиваясь о стены, гулко выл ветер. Демира взяла рубаху, порты новые, суконные, утирку и спустилась вниз. Вместе с братьями, молча, с сухими глазами обмыла и обрядила того, кого мужем считала и любила, чей авторитет чтила и не роняла себя, слушая и подчиняясь.

Разбойники сложили за крепостью высокий погребальный костёр, прочие хлопотали, варили кулеш, выкатили бочонок вина из погреба на помин души атамана.

Хрюшу подняли на золотыми нитями затканное покрывало, сложили на груди руки, подали в ладони колосья пшеницы, золотые монеты. Потом разбойники подходили по очереди и что-нибудь оставляли в ногах атамана. Последний, прощальный дар. Кинжал, стрелу, златый перстень, пояс с красивой пряжкой.

Что отдать было Демире? Хрюша не дарил ей украшений, знал, ненавистны ей драгоценности. Не носила она ни ожерелья, ни серёжек, что особенно дороги были, принятые из рук любимого. Топорик бы положить на костёр погребальный, тот самый, что куплял ей ещё в Магрибе Ливий, каким она зимой от смерти спасла атамана. В череп лучнику врубила, и стрела, предназначенная главарю разбойников, не достигла цели, воткнулась в бревно стены.

В Кирхуке остался топорик, доспехи и лук со стрелами, лишь меч успела схватить в спешке.

Демира приблизилась к смертному одру. Долго смотрела на спокойное лицо атамана. Чистый белый лоскут закрывал то место, где прежде нос был, скулы заострились, резче очертился подбородок, и длинные, пушистые ресницы, что любой девке в радость, смягчали грозный образ, делая его тихим, торжественным.

Демира протянула руку, дотронулась кончиком пальца до Хрюшиных ресниц, погладила, чувствуя, как стынет сердце от холода мёртвого лица под рукой. Не мягкое живое тепло небритой щеки ощутили пальцы — твёрдость и неподатливость остановившегося бытия.

Опять пришли слёзы, полились легко по проторённой дороге, без судорожных всхлипов, без криков и проклятий. И жар, паливший виски, сполз на лоб, сжал брови, стекая в глаза.

Демира перебросила на грудь косы, длинные, ниже пояса, вынула из ножен кинжал, отхватила правую у самого затылка и положила в изножье покойного, к прочим дарам. Она слышала, как разом ахнули разбойники, различила голос Булата среди прочих голосов и благоговейный страх в нём и склонила голову, сложила ладони, читая молитву.

Подошёл Мирон, окропил тело атамана розовым маслом, и Демира едва на ногах удержалась, такой сильной волной подкатила дурнота к горлу.

Розы, опять розы! Розовые лепестки наполняли мраморную ванну в купальне Аль Магруфа, когда готовили в утеху государю молодую жрицу. С того дня аромат роз казался Демире тошнотворным, связанным с болью, тленом, смертью. И сейчас — мёртвый главарь разбойников и сладкий, фальшивый, праздный запах.

Булат подал ей факел, Демира поднесла огонь к краю покрывала. Парча вспыхнула, пламя быстро побежало по ней, спустилось вниз, жадно пожирая сухие ветки, вверх поднялось, скрывая в оранжевых лепестках лицо атамана.

Взревел победно огонь, дыма столп взвился к небу, качнулась земля под Демирой, и не удержалась она на ногах, рухнула в беспамятстве перед пылающим погребальным костром.

В скорби и мести

Очнулась Демира в постели. За приоткрытыми ставнями неслышно вздыхала ночная темнота. На сундуке у двери тускло горела масляная лампа, бросая круглую тень на стену. На лавке у оконца дремал Булат. Демира окликнула его, удивившись, как слабо прозвучал её голос. Он вздрогнул, метнулся к ней, подхватил за плечи, помог приподняться, подсунул подушку под спину.

— На-ка, попей, — подал глиняную чашку с травяным отваром.

Она глотнула, разобрала вкус сушёной малины и зверобоя, лёгкую медовую сладость. Пригубила ещё и отставила чашку, не под силу было выпить всё разом.

— Костёр догорел? — спросила, хотя знала ответ.

— Мы уж курган над тем местом насыпали, — отозвался Булат и добавил, сожалея: — Ты три дни в горячке провалялась.

— С горя заболеть недолго, — согласно кивнула Демира.

А ведь убийство родных, всего племени не прошло по ней такой немощью. Тогда достало крепости и на правителя броситься с жалким своим оружием, и насилие выдержать, и кнут. И от болезни сумела оправиться, и меч в руки взять, и обучилась владеть им, и обрушила на головы тех, кто отнял у неё всё.

А гибель Хрюши последний камень из-под ног выбила, потому что с приезда в Кирхук за него держалась, он твёрдой землёй был. А не стало его, и потеряла опору, не устояла, свалилась. Теперь подниматься надо, если отомстить хочет.

— Три дни, — повторила Демира, спуская ноги на пол. — И чё там они? Ропщут, что командующая — тряпка, с горячкой слегла?

— Никто не ропщет, — усталостью был полон голос Булата. — Пусть только попробуют, мы с Халзанкой им живо пасти позатыкаем!

— Только ты с Халзанкой? — уточнила Демира.

Хрюшин братишка оглядел её, покачал головой и принялся терпеливо загибать пальцы:

— Мирон, Буслай, Бардаш, Корнил, Йохим, Секач, Воля, Белян...

— Ладно, — оборвала она, — стало быть, не попрекают?

— Сказал же.

— Подай порты, — попросила Демира. Взяла чашку и допила отвар.

Булат скользнул равнодушным взглядом по её голым коленям, а прежде, увидев бы раздетой, глазами бы плавил, соловьём заливался, ласковых слов не жалея. А нынче угрюм. Ни до неё, ни до утех, ни до чего, горе глаза застит.

Встал, взял с лавки порты, протянул ей.

— Надо в Кирхук разведчиков выслать, — сказала Демира, — узнать, чем нынче дышит город, много ли солдат...

— Дышит? — переспросил Булат. — Ты смеёшься, что ли, начальница? Аль Магруф сапогом на горло встал горожанам, вздохнуть не смеют!

— Откуда знаешь? — Она подтянула пояс, встала. — Никак убёг оттуда кто, доложились?