— Сам вчерась в разведчики ходил, — хмуро пояснил он, — баб своих проведать, ну, и прочее тоже...

— Проведал?

— Проведал, Демира! — Его чёрные глаза теперь в упор на неё смотрели, застывшим, мёртвым взором, будто выгорело на их дне всё живое. — Задорка моя, ежели ты не знала, вдовой с малолетним дитём хозяйство вела. Дом добрый у неё был срублен, корова, курки. Так к ей наутро после резни десяток солдат на постой встали, обеда запросили. А она в котёл крысиного яда насыпала и перетравила всех. Не успела уйти, только в ворота, а ей навстречу ещё солдаты и увидали, что трапезная полна мертвяков. Мечами искрошили Задорку, бабы говорили, что хоронить было нечего, в простыню собрали, так на костёр и подняли.

— А дитё её? — оседая на лавку, спросила Демира.

— А мальчонку в колодезь бросили, — глухо выдохнул Булат, помолчал и заговорил дальше: — К Чаруше тоже подселились двое, и после обеда стребовали баню затопить. А потом и её саму в баню покликали, чтобы спинку потёрла, ублажила. Она и ублажила, лохань с кипятком на их опрокинула. Пока те варёные орали да по земле катались, выбежала со двора, а там уж другие. Она от их, а куда бежать, позади дом оставался, а левее мельня, она туда, на самый верх забралась, в окошко сиганула вниз и заразилась до смерти. Погибель выбрала, чтобы в руки их поганые не даться.

Демира хотела сказать, но слова не давались, лишь беззвучно шевельнулись побелевшие губы.

— К вечеру, — закончил Булат, — солдаты выгнали на площадь горожан и привели туда два десятка баб. Самых красивых выбрали. Сказали, что у кого солдаты на постое, то прежде дитё хозяйки будет еду пробовать, не отравлена ли. А потом баб тех повесили в назидание непокорным. И Липочку мою! — простонал чуть слышно. — Ни за что! Задорка с Чарушей хоть сколько-то поганцев на тот свет отправить успели! А Липа! Ничего не сделала! Она ж у меня девочка тихая, робкая, — Булат не мог дальше держаться, заплакал, торопливо отирая мелкие злые слёзы, — всё молчала, — прошептал, — улыбалась, никому зла не делала. Чистой девушкой взял её, а она с первой ночки и понесла... Не пощадили, что тяжёлая, повесили, как и прочих!

Демира бросилась к нему, обхватила, прижала к себе крепко, будто могла закрыть от беды и боли.

— Три бабы были, — вскрикнул Булат, — три! И троих ребят бы родили, а нынче ни одной не осталось! Были бабы, нету баб! Дети были бы, не дали детям родиться! Брат был, убили брата! Никого у меня нет больше, Демира! Только ты и Халзан!

— У меня тоже — только ты и Халзан! — Она гладила его закаменевшие плечи, помогая выплакать горе. — Отомстим, за всё отомстим! За баб твоих, за Хрюшу, за моих сродников!

Булат отстранил её руки, отошёл, отёр глаза.

— Почти семь сотен солдат стоит в городе, — сказал жёстко, — цельный гарнизон! Жители перепуганы, шею разогнуть не смеют, работают на их глотки ненасытные. Когда пробрался в Кирхук, уже схоронили всех, дышать нечем было от дыма погребальных костров. И лица у горожан чёрные — от горя и копоти.

— Идём вниз! — велела Демира. — Совет держать будем! Но прежде к кургану меня сведи, где Хрюша лежит.

Она долго стояла и смотрела на земляной холм, и теперь Булат поддерживал её, обнимал, закрывал собой от ветра. Демиру шатало от слабости, она переплела свои пальцы с его, слышала, как он тяжело вздыхает, отвечая своим невесёлым мыслям. В груди болело, будто проглотила острый камень, и он застрял внутри, царапая рёбра, колол сердце. Нет Хрюши. И это навсегда.

Она повернулась, уткнулась лицом в грудь Булата. Не плакала, просто стояла, закрыв глаза, обдираясь щёкой о его грубую шерстяную безрукавку. Его ладони коснулись её головы, спустились вниз, погладили, убрали за ухо неровные пряди остриженных справа волос, поправили растрёпанную, неприбранную, одну теперь косу. Демира подняла голову, встретилась взглядом с его глазами — бесцветными, погасшими. Он молча взял её за руку и повёл обратно в крепость.

В трапезной комнате разбойники сидели за столом и играли в кости. Мирон подшивал пимы, Халзан рассматривал старую карту Кирхука и окрестностей, думал, сдвинув брови и запустив пальцы в густые кудри.

Демира подошла к нему, положила на плечи холодные руки. Он вскочил, повернулся к ней, обнял крепко.

— Замёрзла как! — охнул, сжав её ладони в своих. — Присядь, выпей вина, согрейся. Только вот в горячке металась, а на холод идёшь.

— Мы до Хрюши ходили, — пояснил Булат.

Принёс кувшин с вином, налил в деревянную чашу, подал Демире. Хлеба кус отрезал, сыру ломоть.

— Подкрепись, болезная.

— Похлёбка осталась от обеда, — вспомнил Халзан, — погреть? Поешь?

— Погрей, поем, — согласилась Демира.

Отпив глоток вина, она вдруг ощутила сильный голод и обрадовалась. Значит, отступила хворь, возвращаются силы.

Халзан к печи пошёл, а Демира придвинула к себе карту, задумалась, рассматривая изгибы дорог.

— Хлебай на здоровье, — Халзан поставил перед ней миску. — Жидковата, последняя, а ты хлебца накроши.

— Спасибо, золотой. — Она зачерпнула ложкой варево, принялась есть.

— Думки есть у тебя какие? — спросил он, перехватив её устремлённый на карту взгляд.

— Есть немного, — кивнула Демира. — Дозоры исправно ставите? — спросила.

— Нравится мне наша командующая! — коротко рассмеялся Булат. — Какова, а? Только от жопы отлегло, тут же дозорных с нас справляет!

— Поговори мне! — привычно отругнулась она. — Так что? Ставите?

— Так не пальцем же деланы, Демира! — взвыл обиженный меньшой.

— Добро, — отозвалась она. — А на дороге ставите?

— На дороге — нет, — ответил Халзан.

— А надо бы!

— Людей мало, Демира! Хотя, пока ты хворала, полдесятка прибавилось!

— Полдесятка! — она облизнула ложку, улыбнулась. — Славный прибыток! Откуда они прибились? Никак с Кирхука бежать посчастливилось?

— Не, — махнул рукой Булат, — то деревенские!

— Деревенские? — лицо Демиры помрачнело. — Как дорогу нашли? Хрюша никому не велел о ставке сказывать! — добавила запальчиво. — Свои только и знали! А кто в городе к нам примкнул, те не ведали!

— Я их привёл, — сказал Булат, — когда с Кирхука шёл. В лесу встретил.

— Чужим путь сюда заказан! — жёстко напомнила начальница. — Никому теперь не верю! Сыщется слабый духом, сдаст нашу ставку!

— Не, — уверил меньшой брат, — эти не сдадут.

— Так, — Демира поднесла к губам миску, допила остатки похлёбки и отставила пустую посудину, — нужны дозорные на дороге в Магриб. Но прежде надо сыскать соглядатая в Кирхуке, чтобы беспрепятственно сюда приходил раз в седмицу, вести приносил. Или знал, как иначе известить, ежели самому пойти не сподручно. Нам нужна постоянная связь с городом. Ты в Кирхук как прошёл? — спросила Булата. — По озеру?

Он кивнул.

— Другой дороги-то нет. Ворота охраняют денно и нощно.

— А брод как сыскал? — удивилась Демира. — Со стороны воды-то как на брод выйти, в болоте не утопнуть?

— Кривжиной избы конёк крыши прямёхонько на брод глядит, — пояснил Булат, — надо лишь лодку на него править, и точнёхонько в брод упрёшься!

— Так ночью не видать же конька!

— Видать! — возразил меньшой. — Он на его болотных гнилушек навесил, какие в теми зелёным светятся!

— Ступени Кроноса к его подножию! — от сердца сказала Демира. — И после смерти помогает нам Кривжа! Добро! Стало быть, ждите гостей, псы государевы! Слушайте, — сказала товарищам, — поступим так...

Неделею позже задремавших постовых разбудил людской крик, погнал на главную площадь Кирхука. Солдаты растолкали толпу, пролезли вперёд и взору их предстало страшное зрелище.

Посреди площади рос большой старый орех. В его тени любили отдыхать торговцы, путники привязывали коней ко вбитым в ствол колышкам, в дни свадеб женихи украшали ветви дерева лентами. Верили, чем выше влезут, тем дольше проживут с супружницей в любви и согласии. Иные ленточки трепетали на самой верхушке, куда только кошке впору забраться.