— Я — не воин, — напомнил бывший оброчник, — по службе своей лишь с писарями знаком да мытарями. Тут ничем не подсоблю тебе, прости.

— Жаль. — Она наклонилась, поставила начищенный сапог на пол, взяла другой, — ничего! — добавила решительно. — Сыщется! И за всё сполна получит!

— Так и будет! — подтвердил Халзан, взял ухват, достал горшок с утренней, ещё тёплой кашей, и пошёл к столу.

Булат последовал за ним, Далер ещё посидел возле Демиры, но, видя, что она к разговорам не расположена, встал и тоже к столу пошёл.

— Я сразу понял, что врёшь, — услышал, подойдя.

— Не вру, а не всю правду сказал, — вполголоса объяснял брату Халзан. — На кой ей вся правда? Лишь чуть успокоилась, тебе надо, чтобы опять рвала и метала? Плохо у ней меж титек спится?

— Не, меж титек-то хорошо! — блаженно улыбнулся меньшой.

— Ну, и то-то! Толстопузу тому одной ночи хватило! Ты б видал его, братка! Муравьи всю шкуру с его сожрали и глазья выжрали!

— Дак в чём соврал тогда? — не понял Булат. — Мучился люто, как ты и сказал.

— Он в разуме оставался, вот в чём соврал, — ответил Халзан и, завидев Далера, спросил: — Каши хочешь?

— Не, — отозвался тот, садясь рядом. — Значит, от лишней крови бережёшь Демиру?

Цепкие чёрные глаза взглянули на него в упор, и тихим приказом упали скупые слова:

— И ты береги, коль дорога она тебе.

— Ох, зря мы его взяли! — взвился задира-меньшой и хлопнул себя по коленке. — Бесит он меня!

— А с чего бесит? — зло усмехнулся Халзан. — Нешто Демира раба тебе подневольная? Свободнее птицы, чем она, ни на земле, ни в небесах не сыскать! Нынче нас любит, а коль решение поменяет, так на то её воля! Захочет, так и с ним будет, а то и с Миронкой!

— С Миронкой! — захохотал Булат. — Ой, уморил! Сказал, как в лужу пёрднул! С Миронкой!

— Чего вы? — Демира подошла, поглядела с любопытством. — Над чем ржёте?

— Да вон, — Халзан зачерпнул ложкой каши, показал ей, — Булатке горошинка в жопу закатилась, щекотит.

Возврат к минувшему

Казнь Гир Сена насытила Демиру на два дня. Всего на два дня. Потом пришёл голод, безмерная жажда крови. Она по двое суток в дозоре пропадала, да бестолку, обезлюдела дорога. Возвращаясь в ставку, уставшая, замёрзшая, падала в тёмный каменный сон, чтобы среди ночи вскидываться и, разбрасывая одеяла и подушки, кричать, звать сестёр, дедушку.

Булат с Халзаном просыпались, будили её, отпаивали водой, силком укладывали обратно, измученную воспоминаниями, бьющуюся в рыданиях.

— Мне нужен их воевода, — твердила Демира, как заклятье, — сначала он, потом государь.

— Найдём! — обещали братья, а только уходили последние осенние дни, а дорога оставалась пуста.

Далер с подручным своим Миланом обвыклись к жизни в ставке, исправно выполняли любую работу, несли караульную службу. С Далером Демира за день едва двумя словами перекидывалась, в упор его не замечала, а Милашку взялась со скуки ратному делу учить. Иногда ристалась с братьями — сразу с обоими, и разбойники оставляли дела, собирались все посмотреть, столь захватывающим было зрелище. Крепко хлестались, всерьёз, с синяками и ссадинами, после умывались, разбирали промахи друг друга.

— Меня поучила бы, — раз обратился к начальнице Далер.

— Как-нибудь, — отмахнулась она.

Не до него было, ярость выжигала нутро, боль потери выматывала душу. Крепкая медовуха оглушала, гасила ночные кошмары, а новь дня возвращала к сумраку будней.

По первому снегу дозорные притащили в ставку скальда.

— То божий человек, — с порога сказал Булат, — не обижай его, Демира.

— Как можно! — проговорила она, поднимаясь с лавки, вглядываясь в лицо полонника и не веря тому, что видит. — То ж Бойка! — прошептала, не удерживая хлынувших слёз.

Шагнула навстречу и крепко обняла растерявшегося странника.

— Не в себе она малость, — пояснил Булат, снимая доху, — с горя рассудком тронулась. Родных её убили, деревню выжгли, теперь она всех солдат без разбору сечёт. А ты не солдат, тебя не тронет, я те сразу сказал: "Не ссы!" Обогреем, накормим, только потешь сказкой мою любушку полоумную!

— Иди ты на хер, Булатка! — отозвалась Демира, отпуская Бойку и вытирая слёзы. — Я, коли свихнусь, то после тебя только! То знакомец мой старый, скальдушка захожий. Последняя память о мирных днях моих. Ох, хлопцы, — потребовала, — всё на стол мечите, кормите его от пуза, поите допьяна дорогого гостя!

— Это ж ты, — прошептал изумлённый скальд, — жрица Солнца!

— Я, — она смотрела на него, а видела крыльцо родного дома, Зофью, сидевшую на ступеньках с миской рыбы на коленях, дедушку с охапкой рогоза в руках.

— Так как же... — Бойка договорить не смог, в голове не укладывая ту деву с отрешённым взором, в белом льняном платье, которой коснуться нельзя было, и эту женщину с резко очерченными скулами, тёмным обветренным лицом и волчьей яростью в глазах.

— Он правду сказал, — кивнула Демира в сторону Булата, — солдаты Аль Магруфа убили всех моих родных и сожгли деревню. Я одна осталась.

— И... — опять голос изменил скальду, слова в горле застряли.

— И Веснянку твою, вдовушку, и ребят ейных, — не пощадила его начальница. — Сказала же тебе: всех. Я одна осталась. Выпей, — она подошла к столу, налила в кубок медовухи, — выпей за помин душ их! — подала ему чашу в руки. — Пей! — велела, и опять потекли слёзы по лицу её. — И потешь меня, скальдушка, — попросила, — спой про того безумного, что вечную молодость обрёл, пройдя пустыню бога света! Как звать-то его? Запамятовала я!

— Арий Конрад! — тихо ответил скальд, поднёс к губам посуду с хмельным зельем, глотнул раз, другой, проливая на бороду, и отставил. Утёрся и вдруг заплакал, не стыдясь разбойников, так потрясло его то, что услышал и увидел сейчас.

Песок заглатывал ступни уставшего путника, шептал колыбельные, осыпаясь с потрескавшейся кожи сапог. Манил лечь, закрыть глаза, закончить долгую дорогу.

В раскалённом безоблачном небе парил гриф. Поймав поток жаркого воздуха, распахнув крылья, кружил над одиноко бредущей по белому песку человеческой фигуркой. Выжидал.

Но вечер сменил день, а путник всё так же упрямо брёл вперёд, лишь изредка останавливаясь и касаясь перемётной сумы. Улыбался растрескавшимися губами, нащупав через толстую кожу золотой сосуд с эликсиром вечной молодости, и продолжал свой путь.

Ему нужно было пережить ещё несколько часов, пройти последние мили в белой пустыне и дождаться рассвета, который он встретит уже на своей земле. И когда путь будет завершён, он достанет из мешка изящный узкогорлый кувшин, сожмёт его в тонких пальцах, выбьет пробку, прочтёт заклинание и, смеясь в лицо утренней заре, выпьет всё зелье до капли. Нужно лишь дождаться рассвета. Всё начинается там, где кончается ночь.

— Он человек ли? — проговорил шёпотом потрясённый Булат.

— Се человек, да, — ответил Бойка, — но обретя бессмертие, станет равным богам.

— А с лица какой? — спросила вдруг Демира.

— Да страшный, небось, как собака! — Булат наполнил свой кубок и подлил подружке.

Демира сидела, навалившись грудью на стол, опершись на локти, и в глазах её отражались отблески пламени очага. Выстриженные справа волосы стали отрастать, но до плеча ещё не доставали. Она просто зачёсывала пряди назад, от макушки вплетая узкую ленточку. Слева на грудь спускалась длинная коса, а справа убранные короткие волосы открывали её лицо по-новому, резко очерчивая тёмные от ветра скулы.

Далер, бессильный оторвать от неё взгляд, получил от Булата тычок под рёбра и добрый совет:

— Не пялься, ослепнешь!

— Слыхал я, ликом Последний из сов прекрасен, точно ангел, — вымолвил Бойка и огладил бороду.

— Ангел смерти, — мрачно усмехнулась Демира, — а я хотела бы взглянуть в глаза тому, кто осмелился бросить вызов богу света!

— И думать забудь! — Скальд махнул рукой, в которой держал кубок, и расплескал по столу медовуху. — Кто живым оставался после встречи с ним, так ума лишался от того, что видел!