— Нашёл, чем пугать! — загоготал Булат. — Нашей-то Демире безумие не грозит! Шибче, чем теперь, ей спятить не можно!

— Да пошёл ты! — пихнула его в плечо атаманша.

Халзан, слушающий молча, взял со стола кус хлеба, положил перед Демирой.

— Ешь! — велел. — Пьяна совсем!

Она взяла, отломила кусочек, пожевала.

— Бойка! — потребовала. — Помнишь ли ты дорогу в мою деревню?

— Отсель не найду, — после краткого раздумия ответствовал скальд, — заплутаю. Много вёсок прошагал, так не грех запамятовать. К тем, что в лесах затаёны, уж позабыты тропы.

— Я помню, — негромко сказал Далер.

— Что ты сказал? — Демира поднялась, потянулась через стол к нему. — Повтори!

— Что спросила! Говорю, помню путь в твою деревню! — Его серые глаза таили боль на дне своём, но голос звучал ровно.

— Отведи меня туда! — взмолилась Демира. — Завтра!

— Ты что удумала? — нахмурился Халзан.

— Мне надо! — отчаянно воскликнула она. — Пойти и поклониться пепелищу сродников и храму бога моего!

— Я с тобой пойду! — решил он, видя, что не отговорить, не остановить её.

— И я! — встрял Булат.

— Нет! — отрубила Демира. — Вы останетесь! Народу мало, а дел к зиме много! И в ставке, и на дороге караул нести! Мне лишь проводник нужен, а в пути я сама за себя отвечу, коль надо будет! Сколь дён поход займёт? — спросила Далера.

— Два, не менее, — прикинул он.

— Пошли спать! — велела она и встала. — Утром тронемся!

— Да ополоумела ты совсем! — Булат бросился к ней, но Халзан придержал его:

— Не надо, братка, — сказал, — пусть идёт. Ежели к утру пятого дня не вернёшься, Демира, — начал, но она не дала договорить:

— Вернусь! Светом солнечным клянусь, буду в срок!

Далер поднялся досветла. Сонный Буслай возился у печи, подбрасывал дровишек. Засиделись за полночь, печь остыть не успела, угольки ещё рдели, и пламя разгорелось сразу.

— Доброй раницы! — приветствовал Далер товарища.

Тот молча сунул ему в руки деревянную миску с остатками кулеша.

— Благодарствую, — кивнул бывший оброчник, — да в глотку с утра не лезет. Водицы бы испить.

— Ешь, путь не близкий, — услышал он негромкий голос Демиры.

Она подошла, одетая, собранная, взяла две ложки, одну ему протянула.

— Садись, — велела, — похлебаем с одной миски.

Ели молча. Она не голод утолить, а потому, что надо набраться сил, и ему кусок в горло не шёл, потому что она впервые оказалась так близко, вплотную, руку протяни и коснуться можно. Как тогда, когда сидела рядом с ним на ступеньках крыльца своего дома.

Та же Демира, но теперь далёкая, чужая. Резко очерчены скулы, ссадина на лбу — с Булатом давеча ристалась, оба пьяны были, едва на ногах держались. Разругались от безделья, она в него миской с тушёными бобами швырнула, да промахнулась, а Булат всерьёз обиделся, встал и надел ей на голову крышку от супового горшка. Демира тут же за меч схватилась, да рядом Халзан оказался так вовремя, оружие отнял, дал по черенку от лопаты обоим и выгнал во двор охолониться.

Поединщики постучали палками, поливая друг друга отборной бранью, потом Демира оступилась на мокрой земле, упала, приложилась лбом о выступивший из земли корень. Булатка тут же рядом оказался, поднимать стал и тоже не удержался, следом опрокинулся, да ладненько так, как раз на командующую. И забылись обиды, прижал её к земле, губами к губам приник, и она не противилась, обняла его крепко. Целовались долго, уж и дыхание у обоих сбилось, и рука Булата на всём честном обзоре под рубаху начальнице влезла.

Далер на крыльце стоял, видел всё. Да все видели, кто во дворе был. Демира с Булатом бы и не смутились прямо там, на утоптанной сырой земле в блудный грех впасть, да опять Халзан подоспел. Поднял обоих за шкирки, точно котят шкодливых, обругал по-чёрному и спать потащил.

Утром атаманша, смурная, с опухшими глазами, жадно хлебала разведённый водой капустный рассол, а потом заварила щёлок и пошла стирать изгвазданные мокрой землёй порты да рубаху.

Весело жилось, что и говорить. Редкий день не напивались в сопли. А лучше так, трезвая-то командующая злее медведя-шатуна. Хмельного зелья в достатке было, на вылазках случалось добывать, да и Миронка приладился бражку гнать из прошлогодней сахарной свёклы. Крепенькая, крупная, она хорошо сохранилась в сухом прохладном подполе, даже не задрябла, заботливо прикрытая листочками папоротника.

Далер смотрел не в миску с едой, а на ладони Демиры. В царапинах, в затвердевших мозолях, костяшки сбиты, кожа обветренная, сухая. Руки не девушки — воина.

Их пальцы случайно соприкоснулись, когда брали хлеб. Её не смутило это касание, а его аж в жар бросило, дрожь прошла по телу. Дотронулся до руки той, на которую лишь смотреть можно было. А теперь иным дозволено не то, что коснуться... Вон, с двумя мужиками живёт.

Братья спустились в трапезную, Халзан пристойно одетый, Булат в нижней рубахе и исподних портах, зевая на ходу, голову почёсывая. Подошли, обняли подругу. На Далера и не глядели, будто его тут и не было.

— Долгие проводы — лишние слёзы. — Командующая бросила ложку в пустую миску, утёрла губы и встала. — Не тревожьтесь, — успокоила, оглядев дружков своих, — вернусь в срок, — и крепко расцеловала обоих.

Не просто по-товарищески, прощаясь, а чувственно, как женщина целует мужчину. И видно было, не от безысходности она с ними, привязана искренне, любит их обоих. Может, это не та любовь, что бывает, когда сначала смотрят друг на друга, говорят, а потом понимают, что пришло притяжение. По-иному, по-родственному, но теплом наполнено её сердце, тут нет сомнений.

Когда из ворот выезжали, не сдержался Халзан, уронил напутствие:

— Береги её.

Демира лишь фыркнула, и Далер ничего не ответил. Она подумала тогда, что выскажет Халзану по возвращении, что роняет авторитет командующей, просит приглядеть за ней этого пришлого писаришку, который и с оружием-то толком обращаться не умеет. А как кони вскачь пошли, так и думать о том забыла, опьянённая ветром дороги.

Погода славная в то утро стояла. Дожди прошли, земля просохла, первый заморозок отступил, до снегов месяц ещё оставался, и тихая тёплая осень опустилась на землю.

Молча ехали по безмолвному осеннему лесу, за утро проскакали много и к полудню встали на привал.

— К ночи надо сделать стоянку там, где вода, — проговорила Демира, спешившись. — Не напоим коней, второго дня перехода не выдержат.

— Не тревожься, мы встанем на ночлег у реки, — ответил Далер, и досада послышалась в его голосе. — Что ж ты, Демира, совсем за дурака меня держишь? Здесь коня поменять негде.

Она обернулась, смерила его стылым взглядом.

— Нет, не держу, — отозвалась равнодушно, — Помню, ты много дорог прошёл и эту знаешь. А я не знаю, встретится ли нам вода в пути или нет, потому и сказала.

Она огляделась, подошла к поваленной ветром сухой берёзе, села, развязала свой дорожный мешок. Далер опустился рядом. Демира достала краюху хлеба, отрезала кус, подала ему.

— Вот сыра головка, бери, режь. Медовухи выпьешь?

— Не надо сейчас, — Далер отвёл её руку. — К ночи выпью, чтобы спалось крепко и не мёрзнуть.

— Добро, — она кивнула согласно, прибрала фляжку.

Поели быстро, попили чистой воды и продолжили путь. К ночи добрались до узкой речки. Остудили коней, напоили, уж совсем в потёмках наломали елового лапника, устроили лёжку. Повечеряли простенько, похлебали и медовухи.

— От реки сырым тянуть будет, — сказал Далер, глядя, как заворачивается в кошму Демира, укладываясь на сон, — придвигайся ближе, грейся об меня.

Она повернула голову, глянула через плечо. Не похоть сальную прочла в его взгляде, а гордое достоинство. Не станет он распускать руки, не потому, что её боится, по башке получить не хочет и не потому, что силу власти командующей ронять не посмеет. А потому, что не нужно ему с ней вот так, чтобы согреть или тоскливую ночь скоротать. Он бы желал, чтобы она сама, по доброй воле. А только не дождётся, есть ей, с кем вольничать.