От Кречета не ускользнуло, как он сознательно сделал ударение на слове «императорской».

— Не зря говорят, что в тихом омуте… Капитан, я слышал, что ваш край один из самых опасных и суровых рубежей государства. А люди, служащие под вашим началом, одни из лучших Воинов Ордена!

Кречет был учтив, сдержан и улыбчив. Он с лёгким недоумением посмотрел на рослого, крепкого барона, за неторопливыми, ленивыми движениями которого скрывалась грация и стремительность опасного опытного бойца.

— Если так говорят в самой Столице, значит, так оно и есть. Не думаю, что высший свет Новограда составляют отъявленные лжецы и клеветники!

Рогволд, чуть отвернувшись, спрятал в капюшоне ухмылку. Корнедуб, не отрывая рук от увешанной оружием портупеи, раскачиваясь на пятках сапог, продолжал молча сверлить столичных гостей угрюмым тяжёлым взглядом.

На секунду бледное вытянутое лицо Рыкова осветила злобная радость, словно он только и ждал повода вступить в перепалку с местными. Но снова усмехнувшийся Кулагин, не давая ему и слова сказать, жестко молвил:

— Я понимаю, что у вас и без нас полно работы, капитан. Служба есть служба. Не хотелось бы и дальше отрывать вас от нее. Думаю, нам стоит пройти в ваш кабинет и посвятить один нам час на обсуждение плана проведения проверки и прояснения некоторых волнующих меня моментов. Согласуем некоторые детали и более я не посмею вас тревожить. Об остальном мы позаботимся сами. Договорились?

Кречет с достоинством чуть склонил коротко стриженную голову и проговорил:

— Повторюсь, граф. Сочту своим долгом оказать вам самое полное содействие. Цитадель полностью для вас открыта. Любые двери и помещения. Если вам только что-нибудь понадобится или же возникнут вопросы, сразу же дайте мне знать.

Удовлетворённый, Василий Кулагин благодарно улыбнулся. Но капитан Тринадцатого Корпуса отчётливо понимал, что за внешне доверительной и располагающей улыбкой следователя из Особого отдела скрывается дремлющая до нужной поры ярость затаившегося волка, готового в любой момент вонзить клыки тебе в горло и сжать челюсти. Никому из прибывшей на «Константине» троицы нельзя было доверять. Никому. Каждый из них был в той или иной мере опасен.

Кашлянув, всеобщее внимание привлек опоясанный алым шнуром кряжистый чародей. Врочек густым, рокочущим голосом произнёс:

— Помимо прочего, я бы очень хотел осмотреть лаборатории и обители корпусных чародеев…

— Наш лучший волшебник мастер Рогволд с удовольствием вам покажет все относящиеся к его ведомству места, — не колеблясь, ответил командующий Тринадцатой Стражей. — Никаких проблем, магистр.

Рогволд, натянуто оскалившись, степенно опустил подбородок:

— Почту за честь лично всё показать волшебнику такого высокого уровня, как вы, магистр.

— В таком случае, у меня нет больше вопросов.

Кречет, обведя всех широким жестом, подытожил:

— Господа, прошу всех пройти в мой кабинет. Обсудим последние детали и не будем мешать друг другу работать.

Сухо усмехнувшись, Кулагин сказал:

— Кажется, мы начинаем приходить к взаимопониманию.

Барон Вениамин Рыков выглядел явно расстроенным.

Путешествие в прошлое. Взгляд в глубины давно минувших дней. Возможность из первых уст узнать о страшном времени и канувшей в небытие эпохе, когда разразилась страшная война между Ковеном и государством людей.

Когда-то давно, в другой жизни, и в другом мире, будучи ещё ребёнком я, бывало, мечтал о машине времени. Вернуться назад, многое изменить. Или же увидеть своими собственными глазами то, что спустя года, неизменно искажается, намеренно или непроизвольно, обрастает домыслами и фальшью. И чем больше лет проходит от того или иного события в прошлом, тем больше недостоверным и сомнительным оно становится в настоящем.

Доставшаяся мне в наследство старинная тетрадь, первые строки в которую были вписаны еще сто лет назад, стала для меня пусть и не машиной времени, но маленькой потайной дверцей. Приоткрыв которую, я приобрёл возможность увидеть многое из того, что происходило тогда. И о чем сейчас или не говорили, предпочитая замалчивать, или же преподносили совершенно в ином свете.

Учебники истории пишутся и переписываются. Зачастую, как удобно тем, кто этот процесс возглавляет. Происходит подмена понятий. Черное становится белым и наоборот. Коверкаются целые исторические пласты.

Я сейчас держал в руках воистину уникальный документ, написанный лично рукою моего прадеда, Великим герцогом Владимиром Бестужевым, и повествующий о том далёком времени, когда Великорусская Империя только-только столкнулась с доселе неизвестным, сильным и опаснейшим врагом: легионами чудовищных тварей, нечисти, хлынувшей в мир людей.

После ужина я, наспех распрощавшись с домочадцами, поспешил вернуться в отцовский кабинет. Сознательно не стал идти в спальню. Этой ночью мне не хотелось более никого видеть. Дневник моих предков манил меня почище иных радостей жизни. Я торопился открыть его, и с головой погрузиться в мысли давно умерших людей, готовых поведать мне много интересного и правдивого. Что-то мне подсказывало, что этой ночью я так и так не смог бы уснуть. И поэтому предпочёл уютный кабинет и старое продавленное кресло спальни и широкой кровати. Память дедов вместо полуночной болтовни с сестрой.

Алиса, немного обидевшись, клятвенно пообещалась, что завтра целый день с меня не слезет. Игнат же, проводив задумчивым взглядом, не вымолвил и слова.

Заперев за собой дверь и подкинув в камин пару толстых полешек, я зажёг стоящую на столе масляную лампу, вытащил из ящика стола толстую, истрепанную тетрадь в потертой кожаной обложке. Остальные две я вновь упрятал в потайной комнате. Как и переданный из Цитадели амулет с моей екатерининской монетой.

На окне кабинета была прочная кованая решётка, толстая дубовая очень надёжная. Но, прекрасно помня о прошлом ночном нападении чешуйчатой рептилоидной твари, что совсем недавно прикончил в Лютограде, я не хотел рисковать попусту. Мой дом, к сожалению, не производил сейчас впечатления неприступной и несокрушимой крепости. Пока.

Кстати, я нашёл ключ, о котором в своём письме упомянул отец. Он и в самом деле оказался под днищем ящика письменного стола, в самом конце. Замотанный в кусочек мягкой кожи и намертво приклеенный рыбьим клеем, не рассохшимся и за десяток лет.

Ключ вызвал у меня немалое удивление. Он совершенно не был похож ни на один из ключей, уже виденных мною в этом мире. И вообще не похож на ключ, которым можно было открыть какой-либо замок, хоть навесной, хоть врезной. Странно, но своей конфигурацией и формой он мне напомнил ключ от замка зажигания какой-то машины. Его я так же перепрятал в потайную комнату. Всему свое время. И этим ключиком, дай бог, займусь.

Свой фамильный меч я отнёс в оружейную, где теперь рядом с доспехами отца, хранившими часть его праха, замерла и моя новенькая силовая броня. Клинок я закрепил на прежнем месте. Мне показалось, что так будет правильно. Пусть пока остаётся здесь. Когда буду собираться обратно на службу, все равно заберу его с собой, вместе с новой броней.

Насколько я понял, если раньше в моем роду кто из предков и вел личный дневник, то до наших дней ни один не сохранился. Да и вряд ли они представляли из себя что-то особо интересное. Владимир же решился начать вести записи по той причине, что отчётливо понимал, насколько его откровения окажутся важными для его потомков. В государстве начали происходить меняющие историю невероятные и труднообъяснимые события. И мой прадед счёл своим долгом задокументировать творившееся вокруг него.

Он бы умнейшим и образованным человеком и отчётливо понимал, что только благодаря написанному, правда, такая, какой она имела место быть, сможет пройти через года, и не на грамм не измениться. Словно герцог обладал даром предвидеть будущее. И знал, что рано или поздно его дневник, который после его смерти продолжили вести его потомки, дойдет наконец до нужного человека.