Торвальд Лоренцо протянул руку, сдвинул в сторону край занавески. Он сразу увидел Гаркану, хлопотавшую у очага. В платье и деревянных башмаках на босу ногу, тёплым платком подвязала поясницу, другой платок на плечах лежит, волосы заплетены спереди в косички, сзади спускаются волной расплавленной меди. Такая красивая, что на миг зажмурил глаза Инквизитор Кронии, не решаясь признать, что не сон это, не видение. Он дома, и она рядом.

Гаркана осторожно вытащила ухватом чугунок из печи, откинула крышку, помешала варево деревянной ложкой. Бес Потанька суетился рядом, забегая с одной стороны, с другой, подпрыгивал, силясь заглянуть в котелок. Гаркана зачерпнула ложкой похлёбку, подула на неё, попробовала.

– Дай, дай! – заплясал рядом голодный Потанька.

– Обожди, сердешный, – ласково прозвучал её нежный, напевный голос, – пущай потомится ещё, доспеет.

Подошла к столу, взяла краюху хлеба, отрезала кусок, подала бесёнку.

– Вот, поешь покуда хлебца.

Потанька прыгнул на лавку, вонзил зубки в тёмную душистую корочку. Гаркана потрепала его по мохнатой голове, обернулась.

Видел Инквизитор, как мягки, неторопливы её движения, как двигается она, с томительной медлительностью, будто кошка по первому снегу. А когда обернулась, в глаза ему бросилось то, чего сразу не приметил под узлом толстого вязаного платка. Живот, округлый, высокий, плавной линией выступал под её платьем, и она чуть отклонялась назад под его бременем. А глаза, серо-зелёные, чистые, как вода в купаловскую ночь, таким покоем, благостью наполнены были, что радость охватила душу Великого Инквизитора. Вот, значит, с чем весна к нему пришла!

– Гаркана! – позвал он, с торжеством возвращающейся силы отмечая, что голос его звучит полновесно, не как шёпот умирающего.

Она повернулась к нему, глаза распахнулись с радостным изумлением, подошла, положила руку на лоб, подержала, счастливо улыбаясь – жара не было.

– Очнулся, болезный! – протянула ему ковшик с питьём. – Вот, испей, целебная сила в отваре том.

Пить хотелось, и он махом осушил чашу. Утёрся, и, сдвинув брови, спросил строго:

– Что это с тобой, Гаркана? Откуда у тебя пузо такое? Гороху пареного объелась, аль с чего другого тебя так пучит?

Она непонимающе заморгала, не зная, что ответить, но Инквизитор осторожно притянул её к себе, положил ладонь на её живот, прошептал восхищённо:

– Моё дитя носишь!

– Вот, – ахнула Гаркана, – дурень этакой! А то чьё же? Ужель подумал, что Бессмертного?

– Да куда ему! – снисходительно фыркнул Торвальд Лоренцо. – Ему так в жисть не наработать!

Живое, нетерпеливое, туго перекатилось под его ладонью, и Инквизитор охнул удивлённо, убрал руку, испугавшись.

Гаркана засмеялась, схватила его большую ладонь, опять приложила к своему животу.

– Чего смутился-то? Дитё живое, отцу своему радуется!

– Сын мне радуется! – повторил вслед за ней Инквизитор, осознавая свершившееся, бережно погладил живот, смотрел на Гаркану счастливыми синими глазами.

– Дочка! – ревниво отозвалась она. – В моём роду только девки рождались!

– Посмотрим! – самоуверенно отозвался Торвальд Лоренцо. Подвинулся, давая место Гаркане, подтянул её к себе за руку, усаживая рядом на постель. – Вот, значит, чего мы с тобой наработали! – рассмеялся. – А славно в ту ночку покувыркались!

– Да ну тебя! – она, чувствуя, что краснеет, смутилась, закрылась рукавом.

– Вот родишь, и повторим! – пообещал Инквизитор, жадно оглядывая её, пополневшую, с крепкой тяжёлой грудью под тонким холстом платья. – Ох, и хороша ты, Гаркана! – выдохнул. – Нет никого краше! Жаль, нельзя трогать тебя сейчас, а то я бы…

– Чего нельзя-то? – совсем смущаясь и опуская голову, пробормотала она. – Можно, ежли не шибко-то…

– Правда? Так чего молчишь? – он приподнялся, схватил её за обе руки, потащил к себе на постель.

– Пусти, дурень! – засмеялась Гаркана, чувствуя, как сильное возбуждение, против воли, охватывает её. – Куды тащишь? Болезный ведь, оклемайся сперва! Торвальд! Да слышишь ты, нет? Откроются раны сызнова!

Инквизитор её не слушал, целовал, куда доставали губы, в глаза, в щёки, в шею, развязал платок и стащил с её груди. Сил сопротивляться у Гарканы не было.

– Ой, бешеный, оборотень! – она задёрнула занавеску, чтобы не пялился на них круглыми глазёнками любопытный Потанька. – Обожди, я сама! – стащила через голову платье, обняла, прижимаясь к нему мягким, полным живого тепла, нежным телом.

Занавеска отдёрнулась, маленькая лохматая ручка пролезла под неё, погрозила кулаком.

– Давай, Гаркана, ласкайся с ним! – послышался ревнивый голос сердитого бесёнка. – Вот надует тебе второе пузо поверх первого, будешь знать!

– Не слушай его, – прошептал Инквизитор ей в ухо, – так не бывает…

Крепко обнявшись, счастливые, спали они в ту ночь под звон весенней капели. На лавке, укрывшись платком Гарканы, сопел обиженный Потанька.

В чертогах Последнего из Сов лёгкие детские сновидения витали над изголовьем руанской принцессы Арии. Бодрствовал, служа мессу Князю Тьмы, Бессмертный Арий Конрад.

Не спала, сидя над картой границы Руаны и размышляя, откуда нанесёт свой первый удар Норт Безликий, и королева Демира.

Укрывал белоснежными крылами Бог Любви ложе министра её, Ливия, и супруги его, Валерии.

В жёсткой солдатской постели ворочался воевода Северного Гарнизона Сван Молот, тревожные сны о грядущей битве мучали его.

Стоял у окна крепости с подзорной трубой царь Феанор. Оглядывал застывшее море и опустил трубу в тот самый миг, когда мощный удар снизу вспорол ледяной панцирь, взметнул вверх фонтан воды, и далёкий страшный рык послышался из глубин – то пробудился от долгого сна Дагон…

Возвращение домой

С раннего утра в королевском замке царило небывалое оживление. На заднем дворе суетилась кухонная челядь, мясники разделывали баранов и поросят, ощипывали кур и уток, судомойки разводили огонь, ополаскивали чистой водой надраенные до блеска медные котлы. Девки носили полные вёдра, брызгались друг в друга, проливали воду на ноги, ахали, повизгивали, смеялись.

Солнце хоть и припекало по-летнему, но снег ещё не всюду стаял, ветерок забирался под юбки, студил голые ножки. Но мочи не было ждать настоящего тепла, так истомила долгая зима! И побросали девчата на печки тёплые валенки, шерстяные чулки в сундуки убрали и бегали по двору, звонко стуча деревянными подошвами башмаков по каменным плиткам.

Старшие кухарки покрикивали на стряпух, зорко следили за порядком, чтобы работа спорилась быстро и чисто, чтоб не пересолили, не испортили праздничных блюд. Остроту ножей проверяли, пробовали варево на вкус, добавляли редкие пряности.

А синь в небе ясная, чистая разлилась, и почки на вербах набухли, готовые лопнуть, выбросить навстречу весеннему солнышку пушистые котики серёжек. Ария знала, что будет, когда зацветут вербы.

— Ишь, — заметила грустно, глядя, как девки моют сухие бобы, чистят рыбу, крошат капусту в огромный котёл, — стараются как! Ничего не жалеют! Всё самое лучшее на свадебный стол!

— И платье у тебя тоже будет самое красивое! — Арий Конрад притянул её к себе, погладил по плечам.

— Ты же проводишь меня до острова? — голос руанской принцессы пресёкся. Она через силу совладала с волнением и, давя сухой ком в горле, добавила: — Останешься на свадьбу?

— Тише, дитя, негоже, вон холопы зенки пялят. — Магистр развернул её к себе, утёр мокрые глаза, — держись, ты же сильная. Я до острова провожу тебя и на свадьбу останусь. Только в битве с Дагоном ты одна будешь, Ария. Ты и он, и больше никого.

— Я битвы не боюсь, — созналась она. — Я замуж не хочу, Бессмертный! Будто не баранов сейчас богам в жертву приносят, а меня! Накинут белый плат на голову, и сгину я, лёгким облаком взовьюсь в поднебесье!