Будто волна на скалу налетела и разбилась об неё, отхлынула назад, так и разбойники подались вперёд, протянув руки, как слепые, и отшатнулись. Единый протяжный полустон-полувыдох пронёсся по трапезной. Потому что в первый миг не поверили тому, что увидели.

Их атаманша стояла перед ними босая и голая, свободно опустив красивые руки, смотрела, не мигая, и в её чёрных глазах на белом бескровном лице горел нечеловеческий, потусторонний огонь. В людском взгляде не увидишь такого. Так смотрит, вжигаясь в твой разум тот, кто преступил черту, зашёл в загранье, кто видел маску смерти и перед кем в последний миг небесный страж захлопнул врата вечности.

Но не в глаза Демиры смотрели разбойники. Их взгляды прослеживали путь завитков и стрелок в цветах и солнечных лучах, спускающихся с её груди через живот на крепкое круглое бедро. На белизну плеч её глядели с голодной жадностью, на ноги, стройные, длинные, точно резцом скульптора высеченные в мраморе, на треугольник тёмных волос внизу живота. Для этих отверженных, внезаконных, гонимых и скрывающихся людей всё в этот миг утратило смысл, перестало существовать. Была только она, её красота, её плоть, только она — женщина, величайшая власть и бездна падения, безупречная святость и грех распутства, чистейшая радость и неизбывная печаль. И каждый, чья рука долгие дни баюкала рукоять меча, хотел, чтобы ладонь вспомнила, каково это — лечь чашкой на женскую грудь, чуть сжать пальцы, ощутив её нежную упругость, отпустить и снова сжать.

И опять поднялась, взметнулась волна, но прошла ровно шаг и снова отхлынула, теперь разбившись о её взор, полный испепеляющего презрения и чёрной ненависти. Вперёд качнувшись, разбойники отступили назад, отброшенные, пронзённые острыми копьями её взгляда. И тогда она заговорила:

— Я готова утолить огонь каждого, кто победит меня в честном бою! — Прошла к лавке у печи, куда сбросила свои доспехи, взяла меч, с лёгким звоном вынула из ножен и повернулась к оцепеневшим товарищам. — Кто первый? — спросила, поднимая грозное оружие.

— Чё застыли? — издевательски усмехнулся Булат. — Нет желающих опозориться? Условия неподходящи? Или вспомнили что? Може, как она государевым солдатам носы отсекала? Или как промеж ног топором рубанула тому вымеску в трактире Яниса? А може, тот разок на память пришёл, когда на облаве чуть не пополам мечом развалила воина, что поболее тебя был, Силан! Или ещё что, а? Псы помойные! — Он встал перед Демирой, закрыл собой. — Вы на кого свои хвосты облезлые подняли? — уронил презрительно. — До вас не допёрло ещё, что она не из тех, кто чьи-то прихоти справляет? Что не её — она выбирает!

И Халзан приблизился, накинул на плечи подруги плащ, запахнуть хотел. Она мягко отстранила его руки, шагнула к разбойникам, что так и глазели на неё, не в силах оторваться. И Далер смотрел тоже. Но другое в его взоре читалось.

— Что? — холодно улыбнулась Демира. Бледность сошла с её лица, румянец вернулся, порозовели щёки, но взгляд оставался прежним, тянущим в густую бездну мрака. — Меча моего убоялись? Но у меня и другое оружие есть. Никогда прежде вы его в бою не видали. А весной, как снега сойдут, увидите.

Она ослепительна была сейчас в своей красоте и силе духа, неумолимая, как само возмездие, праведная, как честный суд, и никто не посмел усомниться в сказанном ею.

— Обо мне говорят, будто я продала душу самой смерти, — роняя камни слов, негромко произнесла Демира. — Но не все человеческие колосья сложены к её ногам, жатва только началась. Вы алчете женщину? — Она приблизилась к разбойникам, остановилась на расстоянии протянутой руки. Плащ скользнул с её плеч, упал на пол, вновь открывая на обзор белизну тела, расписанного синими узорами. — Ваша жажда, ваша мрия — женщина? — с ледяным презрением уточнила командующая. — Глупцы! Истинно мудр тот, кто отказывается от плотских утех ради больших наслаждений! — Она оглядела разбойников, которые теперь опускали глаза, стыдясь встретиться с нею взглядом. — Ради познания своей смертной или, быть может, бессмертной сущности! — продолжала Демира. — Ради мига, когда свет жизни сменяется вечным мраком! Ради крови и стали! Ради веры, что сам Арес вложил в твою руку меч, а Афина Паллада закрыла щитом от вражеских стрел! Ради власти над бытием твоего недруга! Ради возможности противостоять беззаконию и творить справедливость! Знаком ли вам вкус свободы? — Она сомкнула пальцы на лезвии меча, провела вниз, и кровь потекла по острию клинка. — Когда не убоишься ни боли, ни смерти, лишь тогда способен познать жизнь! — Демира раскрыла окровавленную ладонь, сжала в кулак и тряхнула, распустив пальцы и окропив серые доски пола алыми брызгами. — Тот, кто властен над собственной плотью, властен и над жизнью, и над смертью! Тому дана радость великих побед! Он получает самые дорогие сокровища и самых прекрасных женщин! Они добровольно восходят на его ложе, потому что выбирают сильнейших!

Ты сказал, Силан, что я с Халзаном и Булатом? — напомнила она. — А Далер с ведьминой внучкой, так?

Только что дерзкий бунтарь сейчас лишь пробормотал невнятное, отводя взгляд в сторону.

— А почему, Силан? — Демира шагнула к нему, дотронулась до лица, приподняла за подбородок, измазав своей кровью, заставила смотреть ей в глаза. — Почему я с братьями прежнего атамана, а ведьмина внучка с Далером, ты не догадываешься? — повторила с тихим придыханием, провела пальцем по его щеке, оставив багровую полосу. — По выбору сильнейшего! — сказала как отрезала. — Ведьминой внучке нужен был источник Света! Мне нужен был человек, который смотрит моими глазами, слышит моими ушами, чувствует моим сердцем! Умён, рассчётлив и бесстрашен, мне под стать! Может быть, ты такой человек, Силан? — спросила, пристально вглядываясь в его лицо. — Или, может, ты Светом помазан, Светом и владеешь?

— Я стану таким человеком, командующая! — Разбойник пал на колени, приложил руку к сердцу, скрепляя горячую клятву.

— Стань! — Демира коснулась окровавленным мечом его склонённой головы. — И, если ты превзойдёшь их в силе, уме, хитрости, ловкости, расчётливости, наблюдательности, — кивнула в сторону Халзана и Булата, — я сама приду к тебе, как пришла к ним! Завтра, — добавила, обращаясь к товарищам, — я объявлю вам план кампании. Грядёт великая битва! Скалы падут в бездну огня и иссушат реку, и моя рука низвергнет тот пламенный поток! Но всему свой час! А пока всю долгую зиму вы будете сидеть здесь. Ни один не выйдет на дорогу и не остановит ни одной телеги, ни одного всадника. Пусть Аль Магруф и псы его думают, будто мертвы мы все, потравленные вином. Будем довольствоваться теми запасами, что есть. Сочтём и по уму поделим, чтобы хватило до тепла. Медовуху и вино пить без меры больше не дозволю! И всякий день ратные познания укреплять будете! Сама с каждым сражаться стану! Чтобы к весне о ваши мускулы тупилась сталь клинка! Чтобы движеньем ветер обгоняли! Ни малейшего неповиновения не потерплю! Впредь говорить с нарушителями, как сегодня, не стану, сразу выпущу кишки, ибо глупец — и так не жилец! Я всё сказала, и несогласные могут выйти сейчас ко мне и помериться силой, если слово моё противно вам! Есть такие?

Разбойники стояли, опустив головы, общим молчанием признавая правоту и верх атаманши.

— Расходитесь! — велела Демира, взяла лампаду и пошла к лестнице, но на ступенях остановилась, обернулась, бросила конюшему: — Мирон! Горшок с топлёным жиром выстави им, а то ладони изотрут, этот день вспоминаючи!

Зимовка в ставке и приход весны

— Демира! — завопил Булат, вваливаясь в опочивальню. — Звезда моя! — схватил подругу, поднял, закружил по комнате. — Вот ты выдала! — орал в восторге. — У меня дыхалку спёрло, порты по швам трещали! Во, гляди, что наделала, дым валит! Воистину войны богиня, стрела мне вострая в подмышку! Пламя адово! — и впился в её губы жадным поцелуем.

— Поставь ты её, не тискай, полудурок! — взревел вошедший Халзан. Бросил у порога сапоги атаманши, повесил на крюк её доспехи, рубаху и порты на кровать кинул. — Она ж тебя всего кровью вымазала!