— Отрядишко так себе числом был, полдюжины всего-то, — пояснил Халзан. — Пёс помоешный послал проверить, так ли чиста дорога, как почта доносит. Усомнился, падла! — он сплюнул сквозь зубы.

— Так то ж добрые вести! — обрадовалась Демира и, оглядев солдат, добавила: — Подарок, так подарок, моему яблочку не чета! Повесьте их на хрен! — равнодушно махнула рукой. — Нет среди них моих кровников!

— Это не все вести, милая, — продолжал Халзан, — ещё отряд перехватили. — Он развернул её и, держа цепко, подвёл к другой лёжке.

За кустами дикого терновника под охраной скучающего Корнила сидели ещё трое. Демира мельком взглянула на них и вдруг побледнела, сдавленно вскрикнула, рванулась вперёд.

— Держи себя в руках! — проревел ей в ухо Халзан, до боли стискивая её плечи и прижимая к себе.

— Вот, значит, почему дурака валял, отвлекал меня, — с трудом проговорила она, не отрывая взгляда от пленных. — За рассудок мой боишься!

Догрызая яблоко, к ним подошёл Булат, с интересом оглядел сидящих на земле мужчин.

— Чё, начальница, должнички твои?

Один, в хорошем дорогом кафтане и крепких портах, глаз от земли не поднимал, низко опустил голову, будто нарочно лицо прятал. Крупная дрожь сотрясала его рыхлое, обрюзгшее тело. Другой, молоденький, одетый попроще, тоже трясся от страха, но голову не опускал, хоть и отводил взгляд, не решался глядеть в глаза командующей. А третий сидел выпрямившись, смотрел спокойно, открыто.

Светлые волосы, забранные назад, открывали бледный лоб, красиво очерченные брови дрогнули, ровным холодом наполненные серые глаза широко распахнулись, и губы шевельнулись, негромко произнеся её имя:

— Демира!

— Ты! — усмехнулась она помертвевшими губами. — Помнишь меня, сукин сын!

— Ни на миг не забывал! — его голос подсел до хриплого шёпота.

— Ещё бы! — горько рассмеялась она. — Пусти меня, Халзан, — потребовала, и он тотчас же разжал руки. — Я так долго ждала этой встречи, что не испорчу себе удовольствия! — уверила его. — На кусочки гада этого разрежу и по всему лесу раскидаю!

— Кто б сомневался! — фыркнул Булат. — А эт кто, Демира?

— А это Далер, Булатка, — охотно пояснила она, — оброчный писарь. Тот, кто Аль Магруфу про наше золото сказал! Тот, кто руками государевых солдат жёг мою деревню, резал моих братьев и насиловал моих сестёр!

— Что? — выдохнул Далер, побледнев так, что стал похож на призрак.

— Это он и есть? — Булат шагнул ближе, с любопытством разглядывая пленного. — Ах ты ж, мразь!

— Не тронь его! — Она рванулась навстречу, успела перехватить занесённый для удара кулак. — Он мой!

— Вырви ему язык поганый! — предложил Булат.

— Сама разберусь, что рвать! — прорычала Демира.

Сознание приняло действительность — он перед нею, главный враг, повинный во всех бедах — и самообладание изменило ей, дрожь ступила в ноги. Она бессильно опустилась на землю, сломленная страшными воспоминаниями. Халзан метнулся к ней, поднёс к губам открытый бурдюк:

— Пей!

Она судорожно глотнула, горло стиснуло, поперхнулась, облила медовухой доху.

— Ещё пей! — велел Халзан.

Демира послушно хлебнула ещё, отёрла слёзы, глубоко вздохнула.

— Пиздец тебе! — припечатал Булат, глядя на Далера. — Долго и трудно умирать будешь, шакал позорный!

Плата налогов

Зелье согрело, прогнало бледность, вернуло румянец к лицу, алый, нездоровый. Демира поднялась. Не сводя глаз с Далера, медленно расстегнула пуговицы дохи, сбросила её, сняла перевязь, положила тяжёлое оружие наземь.

Булат и Халзан стояли рядом, без слов наблюдали, собранные, готовые в любой миг прийти на помощь. Свои разбойники и пришлые тоже хранили молчание, осознавая важность минуты, придавленные ожиданием беспощадного суда.

Сброшенный ветром, спустился на плечо Демиры желтый кленовый лист, пятипалый, подобный раскрытой ладони. Она сняла его, повертела в тонких пальцах. Отёрла слезы и глубоко вздохнула, вновь обретая хладнокровие.

— Вот мой враг, оброчный писарь Далер, — сказала, и далеко разнёсся в осенней тишине её негромкий голос. — Тот, кто приехал в мою деревню и вычистил наш амбар, забрав всё, над чем трудились мои сродники. А после жрал и пил в моём доме, спал на тёплой и мягкой постели и меня, — она горько усмехнулась, — в жёны звал. Прощался со мной так, как с любимой перед долгой разлукой прощаются! Смотрел, как на статую богини смотрят! А воротившись к своему правителю, доложил ему, что деревенская жрица на груди амулет из золота носит!

— Демира! — Далер хотел сказать, но слова ему не повиновались.

Подняться попробовал и не смог, сражённый её рассказом, ноги не слушались.

— Видало ли небо большую подлость на этой земле? — простонала Демира. — Найдётся ли кара по заслугам падали этой? Какой смертью казнить собаку, скажите мне, люди?

— Давай я всё сделаю, — мило улыбаясь, предложил Булат, — а ты посиди, погляди, орешков погрызи, а? Замуж звал, говоришь? Да я ему моргалы выколю!

— А я помогу! — поддакнул Халзан.

— Это ты! — Ярость придала Далеру сил, он бросился на товарища, съёжившегося, перепуганного толстяка, пнул в бок, да не удержался на ногах — трудно драться, когда руки связаны — свалился наземь.

— Сидеть! — рявкнул Булат и, радуясь удобному случаю, поднял Далера и от души навернул ему по морде.

— Оставь! — взревел Халзан и оттащил брата в сторону. — У него руки связаны, а ты бьёшь его! Это Демиры кровник, не трогай!

— Что ты сказал, Халзан? — её глаза сузились, слова упали тяжёлыми каплями. — К кому ты людские законы прилаживаешь? Собака он! И с ним поступать, как с собакой, должно!

— Но ты — не собака! — напомнил Халзан.

— Это ты! — трудно переводя дыхание, повторил Далер, с ненавистью глядя на своего спутника, сплюнул кровь с разбитых губ. — Это он, Гир Сен, рассказал правителю про твой золотой амулет, Демира!

— Это ложь! Ложь! — завизжал сборщик оброка. — Я ничего не говорил! Он лжёт!

— Что, сволочь, страшно? — потемнело от гнева лицо атаманши. — На товарища деяния свои валишь, лишь бы отмазаться, в живых остаться? Ты про золото сказал, я знаю! Не отвертишься, сдохнешь и тяжело сдохнешь! Сама тебя убью!

— За что, Демира? Кто меня оговорил, пусть язык у него отсохнет! — в отчаянии воскликнул Далер. — Не враг я тебе! Не повинен я в твоих бедах! За то, что с тобой случилось, что ты такой стала, я сам исказнил бы виновного! — Он опять попытался встать, не смог, на колени упал, и говорил с нею так, коленопреклонённый.

Халзан не выдержал, шагнул к нему, поднял, поставил на ноги.

— Дай сказать ему, Демира! — потребовал.

— Чего болтать, кишки ему выпустить, и всех делов! — возмутился Булат. — Слушать ещё брехню его!

— Послушаешь, уши не отвалятся! — отрезал брат. — Здесь справедливое судилище, а не грязное убийство! Не спеши, — попросил, мягко кладя руку на плечо командующей. — Страшный грех в невинной крови запачкаться, до самой смерти жить с этим, не отмоешься.

Она, как всегда бывало, почувствовав силу его поддержки, смягчилась, кивнула:

— Только потому, что ты, золотой, просишь. Говори! — велела пленнику.

— Не мог я про твоё золото сказать Правителю, потому как меж жизнью и смертью десять дён метался, воротясь в столицу! — начал свой рассказ Далер. — На другий день пути преграда нам встала — река размыла опору моста, а мой конь первым ступил на него и не удержался, упал в холодную воду, и я вместе с ним. Покуда выбрался, покуда мост починили, застудиться успел. Хоть после и хлебнул медовухи, а не помогло. В столицу въехал красный от лихоманки, а к ночи свалился в бреду, никого не узнавал. Как очнулся, так потрох этот сучий, — он указал на Гир Сена, — сказал, что в твою деревню за солью ездили и никого в живых не застали, мор покосил жителей. Спалить дома пришлось, чтоб хворобе далее хода не дать.

— Он так сказал? — задохнулась Демира, слова в горле застряли острыми камнями. — И ты поверил? — едва смогла вымолвить.