Вышло всё иначе. В тот роковой миг глянул Далер в сторону леса, будто почуял опасность. Все спинами стояли, а он обернулся и упредил смертоносный вылет стрелы.

— Второй наглухо! — доложил Халзан, отвечая на немой вопрос бывшего оброчника. — Ведьмак ты воистину! — признал восхищённо, опустил на плечо Далера тяжёлую руку, тряхнул легонько. — Ошибся я в тебе, стало быть! Как же ты увидал? Ты...

— Не благодари! — отрезал Далер так же холодно, как Демире только что сказал, да только мороз огонь не берёт.

— А я поблагодарю! — Средний брат не смутился. — Молодец, писарь! Способный ты ученик, выходит? Впрок наука пошла, а, не убийца? — И вторую ладонь на плечо ему положил, сжал и встряхнул. — Что? — спросил негромко, но слова прозвучали пронзительным криком. — Понял теперь, праведник? Понял? Понял, как это бывает, когда грань переходишь? Между добром и злом вот так, по одной досточке, понял?!

— Отойди! — сквозь зубы бросил Далер и оттолкнул его.

Атаманша влетела между ними, вбилась Халзану в грудь трепещущей раненой птицей, руки крылами раскинула, отстраняя от него Далера.

— Не надо! — выстонала надрывной мольбой, замыкая его уста ладонью. — Молчи!

Он обнял её, оплёл руками, прижал к себе так, что ей дышать стало трудно. Она ощутила его дрожь, едва смогла выговорить:

— Пусти!

Булат подскочил, расцепил руки брата. Демира подняла голову, выдохнула длинно, устало, оглядела всех троих и обессиленно выругалась.

— Мы должники твои, Далер! — сказал Булат.

— Нет! — отрубил тот. — Ничего вы мне не должны!

— Должны, что до конца своих дней помнить будем! — Голос младшего прозвучал тяжеловесно и неумолимо.

— Дай! — потребовал Далер и выдернул стрелу из-за пояса Демиры. — Кто ещё на тебя замахнётся, тому ею глотку прошью! — поклялся и, обет скрепляя, остриём по ладони провёл, окрасив своею кровью наконечник.

— Не убийца! — Не удержался от злой поддёвки Халзан.

— Да пошёл ты! — Бывший оброчник плюнул под ноги и зашагал к реке.

Разбойники молча смотрели ему вослед, с благоговейным страхом вспоминая кровавый обряд Демиры в начале зимы. Тихоню этого, мытаря вчерашнего, неспроста нарекла она ведьмаком, носил он в себе знания тайные, что открыла она лишь ему, потому и почувствовал опасность, отвёл её от смерти.

— Ну и бардак у тебя в отряде, атаманша! — Разорвал молчание язвительный хохот крючконосого. — Что же ты им очерёдность не выстроишь? — обеспокоился с живейшим участием. — Что же гуртом лезут? — вздохнул нарочито и понимающе покачал головой. — Или тебе так больше нравится? Как солдатишки мои научили, так и пошло?

Булат побледнел, сжал кулаки, бросился, целя в глумливую морду, и опять Демира кинулась наперерез, успела, остановила.

— Нет! — вскричала обессиленно, вымученно. — Не смей! Мой он! Но не сейчас! — Вцепилась в его плечи и держала, покуда не унял он сорванное дыхание, покуда не утихло пламя всепожирающей ненависти в глазах, застывших чёрным стеклом.

— Гори оно всё! — глухо выдохнул Булат, когда отпустила дрожь ярости, и дар речи вернулся. — Сжигай тут всё дотла, Демира!

Она кивнула, ощутив внезапный прилив слабой, маятной боли, вступившей в поясницу, сдержала стон, потянулась к Булату, дотронулась губами до его век, опушённых длинными, густыми ресницами. Отстранилась, оглядела его, точно впервые увидела, дёрнула к себе, грубо, резко, и он её так же схватил, опустил ладонь на её затылок, потянул навстречу.

Они соприкоснулись склонёнными головами, сомкнулись лбами, точно делились сознанием, впускали друг друга в свой разум. Странно, зловеще смотрелся этот лишь им двоим понятный ритуал. В их молчании, слаженности и одновременности движений сквозило что-то жуткое, пришедшее не из мира живых, но из мёртвой долины. Не размыкая мрачных объятий, они качнулись влево, вправо, вперёд, так что Булат навис над Демирой, потом она его назад толкнула, отклонила, став на мгновение выше, и тем завершила этот короткий, простой танец смерти. Шагнула к костру, выдернула из него горящую ветку и побежала с холма вниз, к берегу.

У кромки воды стоял Далер, смотрел, как разлеглось, разнежилось солнце на вершине горы. Прежде там высился ослепительно белый храм, а ныне под золотыми лучами чернели лишь обгоревшие столбики колонн.

Бывший мытарь, что рассуждал ещё вчера про отличие человека от зверя, узрел теперь горькую разницу меж истиной и догмой. Он сделал выбор молниеносно, не усомнившись ни на миг. Он предпочёл преступить самый важный из древних законов — «не убий», чтобы её не увидеть убитой. И осознал, что будет преступать его столько, сколько потребуется, чтобы отвоевать для неё ещё один день, ещё один час. Так же, как это делали Халзан и Булат, раз за разом, раз за разом.

Вчера ещё мирный, не воин, сегодня он сурово и смиренно принял данность и верность неправильного выбора, пополнил собою братство её погасшего, закрытого заслонкой затмения солнца.

Он не обернулся на шорох её шагов, лёгких, но неумолимых, безошибочно узнаваемых, как угадывают поступь возлюбленной и пришествие смерти.

— Дай! — потребовала Демира.

Не оборачиваясь, он протянул ей стрелу, жаждущую оборвать её путь, но вкусившую лишь каплю его жизненных сил. Демира разомкнула пальцы Далера, каждый последовательно, медленно, благоговейно, превращая и это действие в ритуал, приняла стрелу, будто взяла на руки замершую перед броском змею, разозлённую, растравившую долгий голод малой кровью. Солнце отразилось в железном языке, лизнувшим жалкую малость живительной красной влаги, и, казалось в ярком весеннем мареве, что дрогнул он в нетерпении.

Всё носило сакральный смысл в этот голубой, пронизанный солнечным светом, прозрачный весенний день. Внезаконники молча стояли на холме. Ждали.

Демира вынула из-за пояса клочок ветоши, обмотала обагрённый кровью наконечник стрелы, подожгла от горящей ветки. Бездымным пламенем занялась плотно намотанная тряпка.

Обжигающий обруч опоясал бёдра воительницы, сполз от поясницы к животу. Она сняла с плеча лук, вложила калёное древко в струну тетивы, сомкнула пальцы на оперённом конце, потянула, одновременно поднимая оружие и выцеливая мишень. Внизу живота ширился, разрастался горящий шар, выжигал нутро. Демира стиснула зубы, не дозволяя боли отвлечь разум от цели.

Пальцы Далера легли поверх её пальцев, отвели её руку дальше, усиливая натяжение тетивы, замерли на миг, предвкушая скорый полёт стрелы. Демира взяла чуть правее, и рука Далера последовала за её рукой. Она повернулась, перехватила его взгляд — серый, стылый, неуступчивый, и разжала щёпоть пальцев, отпустила захват.

В бескрайней синеве небес лениво ползли раздёрганные кудели облаков, полупрозрачные, будто обрывки сновидений. Самое растрёпанное махнуло распутным подолом, закрыло собою светило. Кривлялось бесстыдно, растопыривалось, заслоняло золотой лик белёсыми лохмотьями. Не смутилось солнце, как не смущается острый взор упавшей на ресницу паутинкой, дальше катилось по небу, верша великое своё дело, щедро и безвозмездно изливало на землю свет, одинаково всех одаривая: и праведников, и грешников, и самым наилучших, наипречистых, и тех, под чьей поступью стонала, прогибаясь, земля.

Сквозь рваную, размётанную ветром занавеску облака пролился в реку каплями расплавленного золота солнечный свет, растёкся по воде сверкающей плёнкой, крошками жёлтого сахара осиял белый песок, осыпал светлые волосы Далера и тёмные косы Демиры.

Изломанные тонкие лучи заскребли окровавленный наконечник, выщербили в нём золотые ямки. И благословила лучница стрелы полёт, даровала ей свободу.

Треньк отпущенной тетивы прозвучал, как последняя нота, спетая смертельно раненой птицей, и разом смолкли, замерли все лесные звуки. Живой мир мгновенно понял неотвратимость и беспощадность свершившегося, оцепенел, задержал дыхание.

Стрела пролетела стремительно, очертила пространство огненной дугой, и, как отпустила её Демира, так и её отпустило. Боль, узлом связавшая бёдра, разжала когти, прорвался раскалённый комок, рассыпался. Медленно, густо поползла по ноге кровь. Демира уронила на песок лук, вдруг ставший непомерно тяжёлым, но приземление стрелы проследила. Она не могла промахнуться, и, увидев, как вспыхнуло на том берегу, усмехнулась, облизнула холодные, сухие губы. Огонь запетлял оранжевой змеёй, заполз за кустарники и вгрызся в твердь скалы.