Они шагнули навстречу друг другу, обнялись крепко и расстались. Мгновения спустя отворились тяжёлые ворота столицы, и в редеющих рассветных сумерках быстрый конь вынес из города королеву Руаны и помчал к Северному гарнизону.

Падал нескончаемый снег густыми, неспешными хлопьями. Лёгким путь будет, и дай-то боги, чтобы не завьюжили метели. Ливий уже послал гонцов в Кронию и в Лемурию, и стоял у окна, глядя на дорогу, ведущую к замку. Думы его были обращены к Арии, и радовался первый министр Руаны, что в замужество вступила принцесса и, утратив девичество, перестала быть желанной добычей для Многоликого Норта. Знать бы смертным, какими путями идут они!

— Друг мой… — окликнул его тихий голос.

Ливий обернулся. Валерия, неслышно подойдя, стояла в коридоре. В рубахе до пят, закуталась в длинный шерстяной платок. Чёрные волосы рассыпались по спине, смотрит взволнованно.

Ливий шагнул к ней, обнял, погладил по худеньким плечам.

— Не тревожься, милая, — сказал, — я не сдам столицу Норту. Я ведь тоже на что-то годен! Когда-то я обучал искусству войны королеву.

— А я тебя палкой сбила и на пузо тебе села! — напомнила Валерия.

Но шутка не вышла, дрогнул голос супруги министра. Ливий взял в ладони её лицо, наклонился, поцеловал долго, нежно.

— Даже не думай, не надейся! — Он улыбнулся, но голос звучал твёрдо. — Ты не возьмёшь меч в руки, Валерия! Кончилось твоё время, воин!

— Нет! — горячо возразила она. — Лишь на время отсрочилось!

— Комета ты моя горящая! — Ливий крепко прижал её к себе, и в таких объятиях, поняла она, точно в надёжной крепости, можно выдержать любую осаду. — Кончилось, говорю тебе! Кончилось!

Валерия подняла голову, встретилась с ним взглядом. Нет, спорить не нужно.

Пусть в руке будет его рука, а клинок останется в ножнах. Не бросаться на копья врага, закрываясь тяжёлым щитом, а встать за его широкой спиной и подавать ему стрелы. И пусть хоть сам отец всех богов Кронос пойдёт осадой на Руану — она встанет за спиной Ливия и будет подавать ему стрелы. И не устанет. И стрелы не кончатся. А больше ничего не надо.

— Пойдём, касаточка. — Его руки плотнее запахнули на ней тёплый платок. — Сквозняки всюду, застудишься тут. Ляг, милая, отдыхай, как знать, может, это последнее спокойное утро в столице. А я на кухню схожу и принесу тебе молока.

Рука Валерии неосознанным, инстинктивным движением легла на живот, прикрыла его чашечкой ладони. И живота-то у неё ещё не было, но она уже не первый раз так клала на него руку, оберегая, любя не рождённое ещё дитя. Острая боль кольнула в сердце Ливия, боги всесильные, а ведь туда же, мечом махать, воин! Нет, это не её война. И не его. И нужно сделать всё, чтобы поскорее её закончить.

За окном всё так же неслышно падал снег, и смуту в душе, тревогу рождала эта зловещая тишина, и эта зима, вновь вернувшаяся на землю.

Арий Конрад стоял на вершине скалы. Безмолвный, неподвижный, закутанный в чёрный плащ, сам похожий на каменное изваяние. Белый снег нападал на капюшон его плаща, но погружённый в раздумия магистр будто не замечал холода. Протянул руку, раскрыл ладонь, и большая ажурная снежинка легла в неё и растаяла.

Арий Конрад видел внутренним взором скачущую в Северный гарнизон Демиру. Перо оранжевого филина, что приколола она к своей одежде, проводником служило к её мыслям и действиям. Опасался магистр, что бросит она перо, но она не бросила, носила при себе, а значит, холодный камень в её груди способен отогреться и биться в ритме живого сердца.

Бессмертный чуял силу руанской королевы — тяжёлую, мощную, текущую свинцовыми волнами тёмной реки. Высоко могла взметнуться такая волна и, обрушившись вниз, сокрушить в прах. Хорошо. Демира сильна. И покуда ему не нужно приближаться к ней, чтобы не отвлекалась, не тратила силы на него, желая удержать его в отдалении. Пока что он будет наблюдать со стороны.

Но слышал Арий Конрад и боль Демиры — такую же тяжёлую, свинцовую, и странно было ему, ведь камни не плачут! Ведь не приняла, оттолкнула его, отчего же отчаянный стон слышен в шуме волн её тёмной реки?

— Я разгадал шифр Ормузда и прочёл золотую книгу бессмертия, — раздумчиво произнёс Арий Конрад, — а твой шифр прочесть бессилен, Демира. Что таишь ты в душе своей, что побуждает тебя возводить предо мною стены? Ведь не гордость, не обида, ты простила давно малодушие тщеславного колдуна… Здесь что-то другое… Что же? Я найду ответ. А покуда буду наблюдать за тобою и в нужный час встану рядом.

Будто солнечный луч кольнул грудь Демиры, ожёг, прошёл насквозь. Она резко осадила коня, точно натолкнулась на невидимую преграду. Рука легла на эфес меча, чёрные глаза настороженно оглядели дорогу, заснеженные сосны побачь её. Тишина. Ни птица не взлетит, отрясая снег с мохнатых ветвей, ни лисица, мышкуя, не тявкнет, ни тоскливое воронье карканье не пронзит морозный воздух, будто плач похоронный. Мертвенно окружающее безмолвие, и лишь бесшумно падает холодными звёздами снег. Всё замерло в предчувствии скорой беды.

Рука королевы скользнула под мехом подбитый плащ, коснулась груди, где к рубахе, под колечками кольчуги, у сердца, приколола она перо оранжевого филина. Что, Арий Конрад слышит её, чует её силу, тщится добраться до потаённых мыслей её?

«Это не важно сейчас!» — решила Демира и, пришпорив коня, поскакала дальше, вперёд, к гарнизону.

Собаки ещё издали почуяли приближающегося всадника, забрехали, выслуживаясь. Дозорные на крепостной стене признали королеву, поспешили распахнуть тяжёлые ворота.

Демира въехала в крепость, спешилась, бросила поводья в руки подоспевшему солдату. Навстречу вышел воевода Сван Молот. Чело нахмурено, колючий взгляд тёмных глаз насторожен, сам весь, как тетива натянутая. Поклонился, опустившись на колено, приложил руку к сердцу, коснулся эфеса меча Демиры — того, что разил без промаха.

— Пришло время, моя королева? — спросил Сван Молот.

— А сам-то как думаешь, воевода? Пришло? — вопросом на вопрос отозвалась Демира.

Военачальник провёл её в свои покои, солдаты поспешили собрать на стол.

— Что приметил, рассказывай, — велела королева, глядя, как наполняет он густым красным вином серебряный кубок.

— Снежный барс подходил к крепости, — нехотя обронил воевода.

— Что встревожило тебя? — удивилась она, принимая вино. — Будто не видал ты пардусов в этих лесах?

— Таких не видал, — сознался Сван Молот, — сам нёс караул в ту ночь. Этот зверь… Он перепугал дозорного солдата, да так, что тот трясся, как трусливая девчонка, и не мог вымолвить ни слова. Лишь показывал рукою и мычал, как корова. А зверь стоял у самой стены, задрав морду вверх, и смотрел, не отводя взор. И я посмотрел в глаза зверю, моя королева, и на миг мне показалось, будто предо мною лицо человека. Бледный лик прекрасного юноши с голубыми глазами. И взгляд его очей столь холоден был, что проник мне в сердце, и острая боль, как кинжалом, пронзила грудь мою. Тогда я вытащил стрелу из колчана и натянул тетиву лука… И застыла рука моя, о, моя королева, и стала, будто каменная! А боль в груди была такой, точно осколки стекла наполнили лёгкие. Я не мог сделать вдох, шевельнуть рукою. А зверь смотрел на меня своими янтарными глазами, а потом сделал прыжок и исчез в лесу. И тогда я вновь обрёл власть над своим телом. А часом спустя пошёл снег, и в Руану вернулась зима…

— Кто был зверь тот, ты как думаешь, Сван Молот? — спросила Демира, поднося к губам кубок.

— Норт, что прозван Безликим или Многоликим, моя королева, — не колеблясь, ответил воевода, — и близок тот миг, когда он ударит по крепости.

— Близок, — согласилась Демира, — и потому я здесь. Выпьем за удачу, воевода, а после сведи меня к укреплениям, подумаем, как умнее держать оборону и вести бой. А на рассвете принесём жертвы Аресу, Сехмету и Афине Палладе. Что-то подсказывает мне, что это будет последний наш мирный рассвет.

Получасом спустя они стояли на крепостной стене и смотрели на заснеженное поле и мрачные абрисы Ледяных скал на горизонте. Снегопад стих, полная луна на небе пошла на убыль. Будто небесный великан отрезал острым стилетом тонкую горбушку от круглой хлебной буханки.