Откуда мухи-то? Рано им ещё! Белые мухи ещё летают в воздухе, снег вон вчера падал, мокрый, неторопливый.

Муха слетела с носа и уселась на губы. Ах ты, поганка! Ария хлопнула по губам, всё так же не открывая глаз и уже понимая: тварь божья не отстанет и поспать не даст. Но муха вдруг тихо засмеялась, таким знакомым за два дня смехом.

— Феано-о-ор! — через силу открывая глаза, недовольно протянула Ария.

— Утра доброго тебе, царица! — Он сидел на краю её постели и держал в руке ветку вербы с распустившимися пушистыми серёжками.

Ария схватила эту ветку, взглянула на неё и всё поняла.

— Сейчас? — Глаза её широко распахнулись, и голос подсел от волнения. Она вскочила с постели.

— Нет-нет, — успокоил её Феанор, мягким движением кладя ладони ей на плечи и усаживая обратно на кровать, — завтра.

Глаза его, с мелкими морщинками в уголках, от привычки прижмуриваться под бьющим в лицо морским ветром, уже не смеялись, смотрели на неё серьёзно и встревожено.

— Скажи, что я должна делать, царь? — спросила Ария.

— Сначала поцелуй меня на удачу! — Он ни мгновения не мешкал с ответом.

Она потянулась навстречу, но опомнилась, ругнулась, толкнула его в грудь.

— Нашёл время для дуростей своих!

Феанор весело засмеялся, но Ария понимала — тревогу прячет царь за напускным весельем. И увидев, как она смотрит на него, он замолчал, оборвал смех.

— Иди умойся, оденься, поешь, — велел, — и выходи на задний двор. Я мастера пришлю, он меня ещё обучал воинскому делу. Поработает с тобой.

— А ты? — спросила Ария. — Может, сразимся?

— Нет, — он решительно покачал головой, — я не стану. Не проси.

— Почему, Феанор? — не поняла обиженная его отказом девушка. — Мне это нужно! Завтра битва!

— Ты не понимаешь, что ли, ничего совсем? — в его голосе слышалась отчётливая злость. — Совсем дура, да? Я не могу с тобой ристаться, Ария! Не могу тебя ударить! — Феанор встал с постели и пошёл к двери. — Собирайся и выходи! — велел на пороге. — Я хорошего тебе мастера пришлю! И рядом буду, смогу дать дельный совет! Давай, не теряй времени!

Ария послушалась. То, что Феанор переживал о грядущей битве, облегчало её задачу, вселяло уверенность. Ей хотелось думать, что не о том он радеет, чтобы сразила она Дагона, а о том, чтобы сама в битве той голову не сложила. Надо же, два дня всего минуло, ни любви между ними не было и дружбы не вышло, а напротив, почти ясная вражда, а вот тепло ей стало от того, что царь за неё тревожится.

Она посмотрела на рубин в кольце, что стащила с руки Феанора тогда, в начале зимы, в символ их помолвки. Ария никому и даже себе не в силах была объяснить, почему так дорог ей этот перстень. И сейчас, глядя на спокойным светом сияющий красный камень, она ощутила уверенность и улыбнулась. Подышала на рубин, протёрла его краем рубашки, подняла руку, поймав в грани камня солнечный луч.

— Сила приносит свободу! — сказала Ария и пошла одеваться. Оставался всего один день до решающей битвы и — да помогут ей боги! — её блистательной победы.

День в тренировочных боях пролетел незаметно. Ария слушала военачальника да удары отрабатывала, а город погружался в траур.

Слишком сильным был страх перед Дагоном и неизбывным обычай отдавать каждую весну дюжину лучших сыновей и дочерей острова, чтобы могли островитяне надеяться на чудо избавления. Не верили люди пророчествам и уже оплакивали юную царицу. Разве выстоит она, разве способна сокрушить чудовище? Всё пройдёт, как каждую весну, только на одну душу больше примет ненасытная бездна Дагона.

Вот уже приспущены флаги на башнях, не треплет ветер шёлковые полотнища с золотыми кистями. Чёрным крепом закрыты окна домов, чёрные ленты спускаются с башенных зубцов, в чёрные одежды облачаются горожане, и сдержанный плач плывёт над городом, утекая за каменные стены и растворяясь в зловещем шуме мерно набегающих на берег волн.

Феанор ничего не сказал Арии о городе, одетом в траур. Весть о том, что люди не верят в её победу, подкосила бы её, лишила сил. Царице за весь день некогда было выйти за дворцовую стену, и спать она, уставшая в учебных битвах, пошла рано. Феанор, супротив обыкновения, не последовал за нею, и где провёл ночь, того она не ведала. Утром, ещё до рассвета пришёл, но ещё раньше Арию разбудил военачальник и помог одеться.

Она стояла посреди залитой серым сумраком комнаты, в тонкой лёгкой кольчуге поверх шерстяной рубахи, и кожаных штанах. В ножнах на поясе висел меч, и рука Арии привычно лежала на эфесе, готовая в любой миг обнажить грозное оружие.

Волосы, как в дни девичества, она заплела в две косы, и кожаный ремешок опоясывал голову, чтобы не падали вперёд косы, не мешали в битве.

Феанор подошёл к ней, окинул её внимательным взглядом, проверил крепость перевязи, удовлетворённо кивнул. Он тоже был в доспехах, алым платком покрыл голову, повязал его со лба назад. Царь не пытался скрыть своего волнения.

— Я не стану желать тебе победы, я лишь хочу, чтобы ты не проиграла, — сказал он.

— А разве это не одно и то же? В чём разница? — Чёрные глаза Арии внимательно смотрели на него.

Она, в отличие от царя, не волновалась совсем. Была спокойна и готова к бою. Разве чуть мешали ей жжение и зуд под рёбрами, опять скребло там.

— Есть разница, — ответил Феанор. Крепко обнял её, до боли стиснул, и Ария почувствовала дрожь в его руках. И тогда ей стало страшно от того, как сильно тревожится о ней царь.

Феанор отстранил её от себя, торопливо обцеловал её лицо и опять крепко, до боли сжал в объятиях.

— Полно, государь, будет! — Ария высвободилась, подняла руку, коснулась его щеки, погладила. — Как ты сказал вчера утром? Поцелуй на удачу? — коснулась осторожно губами его уст и, ощутив удивление его и оторопь, поцеловала смело, жарко и крепко. — На удачу! — сказала, отстраняясь. — Я готова, государь! Идём!

— Ох, девка! — Феанор дотронулся кончиком пальца до своих губ, будто желая убедиться, что она наяву поцеловала его. — Идём! Удачи тебе и попутного ветра!

До побережья доехали быстро. Многолюдно было на пристани, как каждый год. Горожане собрались принести жертву Дагону, оплакать невинные души и в который раз воззвать к милости Посейдона. Но глух был к мольбам отчаявшихся сердец бог морей и океанов.

На восходе привели предназначенных в жертву мучеников, в белых длинных рубахах, в венках из золотых листьев на голове. Нынешняя ночь удалась тёплой, последний снег стаял, подул южный ветер. Уже пробивалась из-под земли первая молодая травка, и днём солнце светило совсем по-летнему.

Они шли колонной в три ряда. Впереди юноши, за ними следовали девушки. Солдаты шагали по обе стороны, и не пробиться было через стену больших крепких щитов.

Обречённые держались стойко, не рыдали, шли молча на глазах всего города, которому их смерть подарит ещё один спокойный год. Они смирились со своей судьбой. Есть то, что стоит выше всего над всеми страстями человеческими — это закон и долг.

И горожане, узрев это скорбное и величественное шествие, застыли, как каждый год бывало, и опустились на колени, склонили головы, прощаясь и благодаря.

— Ива! — Страшный материнский крик вырвался из толпы, разметав тишину. — Ивушка! — Старуха, увидев идущую на заклание меньшую дочь свою, выбежала навстречу, преградила процессии путь.

— Матушка! — такой же отчаянный, полный смертной тоски, девичий голос рванулся ей навстречу.

Ряды распались. Солдат поймал светловолосую девушку, вернул обратно в строй и шёл теперь рядом, крепко держа её за плечо. Она затравленно озиралась, ища мать, слёзы текли по её бледному лицу. Другой солдат оттеснил старуху, не грубо, не оттолкнул, просто отвёл бережно, крепко держал обезумевшую от горя женщину. Она билась в его руках, повторяла имя дочери, рыдала, потрясая кулаками, молила Кроноса забрать её, но оставить дочь, посылала проклятия Посейдону. Платок упал с её головы, седые волосы растрепались, безумен был взгляд выцветших глаз на худом морщинистом лице. На руках солдата остались кровоточащие царапины от её ногтей. Стоявшие в первых рядах горожане плакали.