Он провёл пальцем по своим записям, отыскивая нужную строку.

— Коллеги возлагают большие надежды на школу, размещённую в восстановленном доме в так называемом Блиндажном. Я, к своему стыду, там ещё не был.

— Думаю, ваши коллеги правы, — кивнул я. — Блиндажный, это можно сказать, на нынешнем этапе мой родной дом. Я, по большому счёту, его отец-основатель в последних числах марта. Давайте так поступим: сейчас побеседуем, а потом поедем туда и ещё посетим Спартановку. Там силами пленных немцев должны начать строить ещё одну школу. Товарищ Матросов человек очень деятельный, и я не исключаю, что за три месяца он справится.

— Вы, Георгий Васильевич, прямо почти сказки рассказываете, — Курочкин с удивлением развёл своими огромными руками с почти пудовыми кулаками. — За три месяца школу построить? Это же надо фундамент заложить, стены возвести, крышу смонтировать, окна вставить, печи сложить…

— Сами увидите, — пожал я плечами. — У товарища Матросова есть чёткий план, есть рабочие руки, есть материалы. А главное, есть понимание, что это необходимо.

— Надеюсь, — вздохнул Курочкин. — Ну, так вот что у нас получается. Мои коллеги ожидают к началу учебного года от пятнадцати до двадцати тысяч учащихся. Моё мнение: надо ориентироваться на двадцать, а где мы их будем учить, совершенно не понятно.

Он грустно покачал головой.

— На первое июля сорок второго года было сто пять школ, сейчас двадцать пять, причём некоторые такими являются чисто символически. Называются школами, а по факту это какой-нибудь полуразрушенный барак, где в одной комнате занимаются сразу три класса.

Курочкину совершенно не шло грустить, сразу же появилось ощущение, что он вот-вот заплачет. Крупный мужчина с могучими плечами и огромными руками выглядел сейчас совершенно беспомощным перед навалившимися проблемами. Поэтому я поспешил попытаться поднять ему настроение.

— Давайте мы этот вопрос немного позже рассмотрим. Посмотрим сначала наш Блиндажный и Спартановку. Увидите своими глазами, что делается, и, может быть, не всё так безнадёжно, как кажется по бумагам.

— Георгий Васильевич, — неожиданно вмешался Блинов, который безмолвно тоже сидел за столом, внимательно слушая наш разговор. — Разрешите выйти?

— Пожалуйста, — просьба Блинова была настолько неожиданной, что я даже немного растерялся, но, поймав его хитрый взгляд, всё тут же понял.

Он собрался позвонить Василию, организовать для нас завтрак. Бальзам на душу в прямом и переносном смысле.

Курочкин тем временем продолжал:

— С детскими садами у нас более-менее, почти налажено питание детей в летних школьных лагерях. Думаю, что с улицы забрали уже всех беспризорников, во всяком случае, в городской черте. На мой взгляд, хорошо ведётся работа с детьми фронтовиков. По крайней мере, их не забывают. Вот смотрите, данные о помощи детям.

Он пододвинул мне листок с цифрами.

— Двенадцать тысяч детей получили продуктовые подарки: сгущённое молоко, консервы, крупы, рис, сахар, чай. В Краснооктябрьском районе для детей из особо нуждающихся семей было организовано дополнительное питание. А сейчас, благодаря вашей работе, все дети начали получать на обед дополнительную порцию белого хлеба и хороший вкусный компот, а некоторые ещё и изюм.

— Стараемся, — ответил я.

Слышать, что Гоша молодец, было очень приятно, и даже появилось желание сделать грудь колесом. Но не тут-то было. Курочкин сразу опустил меня на землю, заведя разговор о грустном.

— Наибольшей проблемой был и остаётся недостаток учителей, — в его голосе прозвучала настоящая боль. — Много учителей осталось на территории, оккупированной немцами в 1942 году. Проверки в отношении них только-только закончились. В Ворошиловском районе это вообще почти все учителя. Понимаете, какая ситуация? Люди остались на оккупированной территории не по своей воле, многие из них продолжали учить детей даже в тех условиях, но теперь каждого надо проверить, выяснить, не было ли сотрудничества с немцами, не вели ли они вражескую пропаганду.

Он тяжело вздохнул.

— В целом по городу недостаёт несколько сотен учителей, особенно младших классов, которых надо больше всего. Про нехватку оснащения школ теми же партами и школьными досками или учебными пособиями даже говорить не хочу. Тут обеспеченность по всем предметам не больше двадцати процентов, а по литературе вообще ноль. Нам, конечно, присылают их со всей страны, использованные, естественно, но большая часть, если не ошибаюсь, издана до тридцать пятого года. Учебники затрёпанные, страницы выпадают, иллюстрации стёрлись. И все шишки уже на меня полетели.

В последних словах прозвучала обида.

Что ему сказать и чем поддержать, я не знал. Вернее, пока не знал, но у меня была уверенность, что к сентябрю мы ситуацию изменим. Курочкин, как почувствовал моё настроение, и начал сворачивать свой информационный лист.

— Я думаю, время у нас ещё есть, надо подумать и незамедлительно приступать к делу, — закончил он говорить даже с каким-то облегчением.

Мне показалось, что он рад был выговориться, поделиться своими тревогами с кем-то, кто, возможно, сможет помочь.

Секретаря у Курочкина нет, его функции выполняет какая-то девушка, которая, пока я шёл к нему, меня чуть дважды не сбила с ног. Она один раз неслась куда-то со скоростью курьерского поезда, а обратно несла стопку, вероятно, школьных журналов и совершенно не видела, куда идёт. Я еле успел посторониться, прижавшись к стене, иначе столкновение было бы неизбежным.

Третье наше «свидание» можно назвать остановкой курьерского поезда. Она, похоже, опять летела с превышением скорости. Дверь она как-то сумела нормально открыть, а вот заход в кабинет был почти на два балла по шкале разрушений. От двери она пробежала почти до самого рабочего стола и каким-то чудом не врезалась в него, затормозив в последний момент.

— Машенька, — только и сумел выдохнуть Курочкин, хватаясь за край стола, — я же просил тебя не бегать так. Сломаешь себе что-нибудь, как я маме твоей буду в глаза смотреть?

— Звонили… — Маша, похоже, всё продолжала бегать по коридору и никак не могла отдышаться, — из горкома партии. Приказали вам никуда не отлучаться и, если товарищ Хабаров у вас…

Она перевела дух и успокоилась, затем игриво стрельнула в мою сторону глазами.

— … задержать его. Сказали, что будет важный звонок.

«Всё понятно, — подумал я. — В Москве ночью опять заседали и что-то там порешали насчёт нашего образования, а может, и всего Союза». Но вслух я сказал, конечно, другое.

— Я вроде пока и не собираюсь уходить, у нас ещё есть что обсудить. А вас, Машенька, можно попросить принести чаю? Сахар мой.

Я достал из сумки жестяную коробку, которая никогда не покидала её, и в ней всегда была пара-тройка головок сахара.

— Конечно, Георгий Васильевич, — девушка одарила меня кокетливой улыбкой.

— Себя не забудь, у меня этого добра не переводится, — добавил я. — У нас в Блиндажном ребята молодцы. С миру по нитке, голому рубаха. Я в общий котёл часть офицерского пайка, а они мне дополнительный сахар всегда выделяют. Система взаимопомощи, так сказать.

— Хорошо так устроились, — покачал головой Курочкин с одобрением. — Надо же, молодцы какие. Коллектив настоящий создали.

— Золотые ребята, надёжные, проверенные, — согласился я. — С ними, как говорится, можно в разведку. Есть там и фронтовики. Понятное дело, все демобилизованы по ранениям или болезни. Но никто не пищит и не ноет. Все работают, все понимают, что надо город поднимать. Давайте, Григорий Андреевич, пока мой личный вопрос обсудим.

— А его нечего обсуждать. Всё понятно, — решительно махнул рукой Курочкин. — Я вам рекомендую написать заявление на сдачу экзаменов в девятой школе. У них хотя со зданием проблема, но коллектив более-менее есть, по крайней мере, все предметники в наличии. Эту тему мы с директором уже утром обсудили. Она, кстати, сейчас к девяти должна подойти сюда. Муж у неё на фронте, а младший заболел, вот она и отпросилась сходить домой. В девять часов должны собраться директора школ, которые есть шанс восстановить.