Его ум был не столько блестящим, сколько цепким и практичным; он не строил глобальных теорий, но зато мог с одного взгляда оценить расстановку сил в любом кабинете.

В двадцатом году подо Львовом он был случайным свидетелем перепалки между командующим Юго-Западным фронтом Александром Егоровым и членом Реввоенсовета фронта Иосифом Сталиным. Будущий Верховный главнокомандующий яростно, с грубым, прорывающимся сквозь зубы акцентом, спорил против выполнения приказа Главкома Сергея Каменева о переподчинении Первой Конной и Двенадцатой армий Западному фронту. Егоров, человек амбициозный и горячий, пытался возражать, апеллируя к уставу и субординации. Сталин же, с тёмным, непроницаемым лицом, слушал его, и в его глазах Андреев уловил холодную, непримиримую ярость человека, который не привык, чтобы ему перечили.

Ещё тогда Виктор Семёнович отметил про себя, что Сталин не всегда адекватно реагирует на критику в свой адрес и не терпит прямых возражений. С ним надо было говорить иначе: начиная с безоговорочного согласия, с подобострастного кивка, и лишь затем, крайне осторожно, подсовывать ему иную точку зрения, но так, чтобы это выглядело как развитие мысли самого Сталина…

Всё это произвело на молодого Андреева очень тяжелое впечатление, которое лишь усугубилось, когда позднее он, анализируя ход событий, понял истинную причину катастрофического поражения Красной Армии под Варшавой. Одной из стратегических ошибок, было невыполнение этого приказа. И товарищ Андреев, для себя твёрдо решил: держаться подальше от своих бывших фронтовых сослуживцев, Сталина и Ворошилова, делавших стремительную карьеру. Он никогда, ни при каких обстоятельствах, не пытался использовать своё старое знакомство с ними, не напоминал о себе ни письмом, ни звонком.

В правильности своей осторожной линии поведения он убедился в самые первые дни своего нахождения на Лубянке.

Следствие велось с присущим тому времени размахом. Вместе с ним было арестовано ещё несколько человек, знавших товарища Сталина ещё по Гражданской войне. Одни, надеясь на старую фронтовую дружбу, начинали свои показания с пространных воспоминаний о Царицыне, называли десятки имён, вплетая в свои показания и тех, кто уже был арестован, и тех, кто ещё занимал высокие посты. Другие, наоборот, пытались всё отрицать. И тех, и других ждала одна участь: долгие ночи допросов с пристрастием и туманное будущее.

Но в отличие от них Виктор Семёнович в первых же показаниях написал сухо и кратко: где воевал, какие должности занимал, без каких-либо подробностей и, что главное, без указания фамилий высокопоставленных сослуживцев. На прямой вопрос следователя, молодого, но уже уставшего от бесконечного потока «врагов народа» человека, что он может сказать конкретно про руководителей обороны Царицына, событий польской войны, о командующих армиями и фронтами, Андреев лишь пожал плечами и ответил, что ничего сказать не может.

— Простой врач полевого госпиталя, а затем младший командир слишком мелкая сошка, — сказал он, глядя следователю прямо в глаза. — Я, конечно, как и тысячи других командиров и красноармейцев, видел со стороны товарищей Будённого, Ворошилова, Егорова, Сталина, Щаденко и других руководящих товарищей, но не более того. После войны ни с кем из них не встречался и не общался.

Высокопоставленных товарищей он сознательно перечислил по алфавиту, чтобы избежать даже намёка на особые предпочтения или близость к кому-либо.

Следователь подобными показаниями был явно озадачен и даже не смог этого скрыть. Виктор Семёнович видел, как тот нахмурился, перечитывая протокол, явно ожидая услышать что-то другое, более конкретное, более компрометирующее Но подтвердить или опровергнуть его слова о временах Гражданской войны могли только сами эти товарищи, а всё остальное: места службы, должности, легко проверялось по документам.

Большая часть партийной карьеры товарища Андреева прошла в Сибири и на Дальнем Востоке. Туда он попал сначала в двадцать первом году как командир Красной Армии, а после окончательного окончания Гражданской войны стал партийным работником. В Сталинград его перевели в конце тридцать седьмого.

Единственный раз, когда у Андреева как у делегата одного из партийных съездов была возможность оказаться в одном помещении с вождями и, возможно, напомнить о себе, оказался не реализован. Притом по банальнейшей, ни от кого не зависящей причине: у Виктора Семёновича приключился острый аппендицит, и по этой причине он не участвовал в работе главного партийного форума, пролежав всю его работу в больнице, и медицинские документы это подтверждали.

То, что его линия поведения была верной, он понял почти сразу же. Допросов с пристрастием, изнурительных, многочасовых, с стоянием у стены и лишением сна, избиений, оскорблений и требований сделать какие-то признания, ему избежать не удалось, таковы были суровые правила игры. Но следователи, что называется, делали это без особого энтузиазма и огонька, просто обрабатывая «клиента» как положено, для галочки. Били методично, но без ожесточения. Задавали вопросы, но не требовали невозможного. В их глазах он был мелкой рыбёшкой, не представлявшей большого интереса, и они просто отрабатывали план, выполняли своеобразную норму.

Но настоящим откровением стал для него день, когда в военкомате, куда он явился сразу после начала войны, ему вежливо, но твёрдо отказали в отправке на фронт. Ветерану Гражданской, человеку с боевым опытом, сказали, что его знания и организаторские способности куда нужнее в тылу. Именно тогда Виктор Семенович с холодком в душе понял, что некоторые товарищи наверху о нём не забыли.

А когда пришла телефонограмма с прямым указанием из Москвы немедленно ехать в разрушенный до основания Сталинград и занять должность второго секретаря горкома, он окончательно убедился: его не только помнят, но и дают ему новый и, он чувствовал, последний шанс.

Если он оступится, не оправдает возложенных ожиданий, не проявит той твёрдости и усердия, которых от него ждут, то расплата за это будет самой безжалостной и окончательной.

Несмотря на прошедшие четыре с лишним года со времени его ареста, в сталинградских обкоме и горкоме оказалось несколько сотрудников, помнивших его и, что удивительнее, сохранивших к нему хорошие отношения. Один из них, работавший тогда и сейчас в секретариате обкома, рассказал по большому секрету:

— Ты, Виктор Семенович, даже не представляешь, как Алексей Семёнович за вас бился. Письма в Москву писал, в НКВД обращался, доказывал, что дела сфабрикованы. Берия сам ваше дела просмотрел, представляешь? И распорядился пересмотреть. Так что ты товарищу Чуянову жизнью обязан, можно сказать.

Сопоставив даты, Андреев понял, что именно это было тем камешком, который решил его судьбу на весах жизни и смерти. Чуянов спас его. Сознательно или нет, но именно его действия вытащили Виктора Семёновича из мясорубки тридцать восьмого года.

Зная теперь в полной мере о цене его возможной, даже не ошибки, а скорее недостаточного усердия с точки зрения тех, кто сейчас занимает высокие кабинеты в Москве, Виктор Семёнович тем не менее был внутренне спокоен. Тот страх, что грыз его на Лубянке, сменился холодной, расчётливой решимостью.

Он был уверен, что фатальных промахов у него не будет. Он знал систему изнутри, понимал её законы и умел в ней выживать. И, говоря высоким партийным слогом, он был полон решимости оправдать высокое доверие партии и правительства, всего советского народа, а самое главное, лично товарища Сталина.

Поэтому интересу Чуянова, проявленному к протезу Георгия, который, по его мнению, был совершенно закономерным и естественным, он внутренне обрадовался, но виду не подал. А по реакции самого Хабарова, по тому, как тот старался скрыть своё волнение, Андреев понял, что у того есть ещё какие-то, куда более интересные предложения.

Молодой человек явно горел желанием что-то сказать, предложить, но сдержался, ожидая подходящего момента.