— Может, тебя следовало паломником нарядить? — продолжал сомневаться Твардовский, критически рассматривая меня. — К ним, вроде, обычно не цепляются…

— Миша, из нас двоих на мирного святого отшельника больше ты похож. Хочешь поменяться со мной местами?

Чародей, ощутимо вздрогнув, отчаянно замотал лысой головой.

— Спаси Господи, ни за что на свете!

— То-то и оно.

В переговорной трубке моей каюты раздался неожиданный и ещё не совсем привычный голос новоявленного капитана Махорина:

— Командир, «Икар» в точке высадки. Дальше идти опасно. Место идеальное, погодные условия тоже.

— Действуйте, как должно, капитан! — громко сказал я, подхватывая вещмешок и поправляя пояс с мечом и кинжалом.

Повернувшись к напряженно смотревшему на меня волшебнику, я ободряюще ухмыльнулся:

— Ну что, Миша, присядем на дорожку?

Твардовский вместо ответа с чувством меня перекрестил.

— В стражники, что ль, собрался?

— В точку угадал, мил человек.

— И чего в Ригеле-то не сидится? В местную стражу тоже крепкие парни надобны. Слыхал, что капитан Дерябин своих в обиду не даёт!

Я с деланной усмешкой выразительно потер указательным и большим пальцами. Сидящий рядом со мной дюжий усатый мужик, щёлкнув бичом, понукая четвёрку выносливых неброских коней мышиной масти, понимающе кивнул.

— Это тоже верно… Лучше там, где платят больше. А ежели молодой, как ты, то и о семье скоро, надо быть, задумаешься. А для семьи и достаток нужен немалый. Только вот Столица, она большая, паря, постарайся не затеряться. Большой город словно зверь хищный. Чуть замешкаешься, сожрёт и выплюнет!

Я мудро смолчал, что мой временный собеседник воспринял как признак не мальчика, но мужа и одобрительно хмыкнул, уверено правя лошадьми, запряженными в пассажирскую, видавшую лучшие виды, карету. Внутри пропахшего пылью салона все четыре места были заняты. Багаж пассажиров был надёжно привязан к крыше, но возница за пару серебряных монет милостиво согласился довезти меня до Столицы, позволив сидеть с ним рядом на козлах.

Назвавшийся Кузьмой извозчик преследовал нехитрый умысел. Мужиком он был говорливым и лишние уши на всем протяжении дневного переезда ему были совсем не в тягость. Поговорить он действительно любил. Потив чего я нисколько не возражал. Время хоть быстрее пройдет.

Наша карета бойко бежала по широкой, превосходно накатанной и утрамбованной ровной дороге, чуть поскрипывая старыми рассохшимися рессорами. Соединяющий Ригель и Новоград путь был оживлён и заполнен десятками споро мчавшимися в обоих направлениях экипажей и пешим людом, бредущим вдоль обочины. Надо ли говорить, что в Столицу двигалось намного больше народу, чем обратно?

Добравшись до стен Ригеля, я незаметно вклинился в бурлящую на восточных воротах толпу и в течение получаса внимательно присматривался. Внутрь города заходить я не хотел. Но за его пределы выбирались кареты и дилижансы уже без сводных пассажирских мест. Сообщение было на удивление многолюдным и оживлённым. И от желающих посетить Столицу, по тем или иным причинам, не было отбоя. Огромный город манил и притягивал.

И когда я уже намеревался присмотреться к самым заурядным купеческим повозкам и подводам, мне весьма удачно подвернулся Кузьма, словоохотливый мужичок лет пятидесяти, зарабатывающий себе на жизнь частным извозом, имея в собственном распоряжении старенькую, но ещё добротную карету и нескольких лошадей.

Погода стала прохладная и хмурая. Лёгкий, но кусачий ветерок дул нам в левую сторону. Накинув на стриженую голову капюшон, я со всеми доступными в данном случае удобствами расположился на широкой лавке рядом с правящим упряжкой Кузьмой и положил под ноги вещмешок.

Извозчику я назвался Данилой, ну а дальше в дело вступила его буйная фантазия, приписав мне множество деталей моей несуществующей биографии. Против чего я так же нисколько не возражал.

— А что в Столице-то, спокойно? — лениво поинтересовался я, чуть ли не задремывая под размеренный бег кареты и уже вдоволь насмотревшись на встречающихся нам людей и экипажи. — С самого детства там не был.

Кузьма, кутаясь в плотный брезентовый плащ и минуту назад сетующий на скорое наступление зимы, что означало лишние тяготы в дороге, многозначительно усмехнулся в густые усы.

— А что Столица? Не зря в народе говорят, что Империя и Новоград это два разных государства…

На дороге было довольно шумно, и вряд ли наши слова был способен кто услышать из пассажиров проносящихся мимо экипажей, но Кузьма невольно понизил голос и покосился по сторонам. Слева тянулись убранные и распаханные к весеннему севу поля. Справа последнюю траву доедало выгнанное из ближайшей деревни на выпас стадо коров. Сразу становилось понятно, что эти места считались безопасными. Граница с оскверненными землями осталась далеко на западе.

— В Столице всегда все хорошо. Потому народец туда и прёт, как мухи на мёд. Да что мне тебе рассказать? Сам все понимаешь. Потому и едешь туда.

Последние слова извозчик произнёс с непоколебимой уверенностью. Я молча усмехнулся.

Так и прошел почти весь день. В размеренной поступи бегущих легким шагом лошадей, скрипе ресор, убаюкивающем бубнеже извозчика. Когда позади осталось добрых две трети пути, мы остановились на каретной станции, возле которой раскинулся огромный, в два этажа трактир, рядом с которым примостился крытый навес для трех десятков лошадей. Здесь можно было выйти, размять ноги, отдохнуть, пожевать чего-нибудь горячего, напоить да накормить коняшек. А если кто особо не спешил, то и заночевать до следующего утра, чтобы со свежими силами продолжить путь.

Кузьма останавливаться дольше чем на пару часиков не собирался. Оно и к лучшему. Я хотел попасть в Столицу именно к вечеру. Под покровом тёмной ночи, которая для меня не являлась препятствием, будет гораздо сподручнее действовать.

Пока извозчик, ворча, обходил карету, проверяя колёса и оси, да придирчиво осматривал копыта фыркающих и прядающих ушами в ожидании свежей воды и овса лошадей, я направился в корчму и, протолкнувшись через разномастное многолюдье, разжился двумя здоровенными горячими пирожками с картошкой и капустой и флягой чистой воды.

Выйдя наружу, прислонился к столбу коновязи. Из нашей кареты тем временем неспеша вылезли пассажиры. Кузьма вез в Столицу зажиточное семейство из четырёх человек. Полные, рано раздобревшие муж с женой, да их отпрыски. Молодуха лет двадцати с унылыми глазами и статью худосочной вешалки, да бойкий десятилетний мальчишка с лицом завзятого хулигана и повадками потомственного дебила. Во всяком случае то, как он со звериным ревом погнался за выводком копашащихся на заднем дворе корчмы в земле петрушек, говорило само за себя. Брызнувшие в разные стороны с возмущенным квохтанием куры переполошили цепных псов и вызвали целый гвалт. Родители малолетнего обалдуя лишь, умилительно улыбаясь, качали головами.

Покачав своей, я принялся уплетать пирожки. Кузьма, управившись с лошадьми, все так же бормоча под нос, двинулся к приземистому каменному строению, рядом с которым прилепилась караулка, в которой сидело несколько резавшихся в кости крепких усачей в мундирах и кожаных доспехах. Дежуривший на станции конный разъезд егерей.

Я уже догрызал второй пирожок, лениво наблюдая за людьми и транспортом, проносящимся мимо, или заворачивающим к трактиру, и блестяще изображая из себя, чуть сутулясь, вполне себе заурядного горожанина, когда Кузьма вернулся и подошёл ко мне.

— Ты вон, Данила, спрашивал, чего нового в Столице-то… Так говорят, будто вся городская стража с ног сбилась, дворец бурлит, а большие люди на ушах стоят!..

Я, проглотил последний кусок и, отвинтив крышечку на фляжке, готовый к любым новостям, невозмутимо посмотрел на Кузьму.

Тот выглядел порядком озадаченным, и то и дело приглаживал пшеничного цвета усы.

— И чем же вызвано это неожиданное кипение? Император не с той ноги на днях с постели встал, что ли?