Фон Шнайдер, словно прислушиваясь к чему-то, задумчиво провел пальцем по лежащим на столе монеткам.

— Грядут большие перемены в порядке нашего мира, мой друг. И начинаются они на Северных землях, прямо здесь и сейчас. Удивительно, не правда ли?

Франк снова подумал об Алексее Бестужеве. Судьба.

Игнат мрачно уставился на тарелку горячих дымящихся щей. Густые, наваристые, аж слюнки текут. Кажется, поставь в тарелку стоймя ложку, та и останется в таком положении. Рядом лежали свежая краюха душистого хлеба и тонко нарезанное, начинённое пряными травами и чесноком сало. Да кувшин доброго меда. Знатный ужин, как ни крути.

Вот только аппетита у управляющего Имением Бестужевых уже который день особо не было. Управляющий… Одно прозвание и осталось. Да втоптанная в грязь железными сапогами прибывшего имперского правосудия и Часовыми униженная гордость.

Единственно хоть, успел всех домочадцев до темноты беспрепятственно до Кленовки довести, да пристроить. Тут уж и староста Панас расстарался как мог. За что Игнат был искренне благодарен. Более того, местные мужики, как у знали о произошедшем в замке их молодого хозяина произволе, так хотели всем гуртом за вилы да топоры браться.

Еле Игнат их утихомирил. Так что можно сказать, что после случившегося они еще и легко отделались. Несколько скользящих, вдогонку нанесённых ударов батогами не в счёт. Телесную боль можно стерпеть и забыть. А остальное…

Алексея не уберёг, Алису не отстоял. Хорошо хоть, иногда из Цитадели приходят от Федора Корнедуба какие-никакие, а коротенькие весточки. Из которых Игнат и знал, что Алиса, пусть и под арестом, как родная сестра разыскиваемого беглого преступника, но в безопасности и что за ее жизнь сам капитан Ярослав Кречет ручается. Алёшку все ищут, с ног посбивались, да никак на след напасть не могут.

Но вместе с тем Игнат чувствовал себя не могучим и взрослым мужчиной, очень много знающим и умеющим, а обычным мальчишкой, которому ребята постарше надавали лещей и прогнали со двора.

— Ты б, Игнат, щец бы попробовал, — с укоризной проговорил староста, двигая по накрытому нарядной скатертью столу к погруженному в мрачные думы здоровенному бородачу крынку со сметаной. — На-кось, добавь… К щам особенно хорошо идёт. А еще, ежели медок слабоват покажется, то у меня кой-чего и покрепше найдется.

Староста заговорщицки подмигнул.

— Старуха-то моя возражать не будет, если такие молодцы, как мы с тобой, по чарочке-другой ради сна крепкого на ночь опрокинем.

Опасливо покосившись в сторону кухни, староста все же проворонил появление жены и ее громогласный негодующий крик:

— Ах ты, паразит проклятый! Ты что же меня перед Игнатом Федоровичем позоришь? Молодой выискался! Я, значит, в свои пятьдесят старая баба, а он парубок молодой, который на три года старше меня!..

Панас чуть втянул голову в плечи и торопливо заработал ложкой, зачерпывая горячие ароматные щи. Его жена, Ольга, жалостливо посмотрев на Игната, украдкой вытерла выступившие на глазах слёзы и удалилась на кухню. Прислушавшись к громыханию стоящих на печи чугунков, староста развел руками. Мол, чего с бабы глупой спрашивать?

Игнат, взявшись за ложку, остлрожно подул на варево и отправил в рот. Жуя и не чувствуя вкуса, он неразборчиво пробормотал:

— Надо бы, друже, нам с тобой мыслишку одну обдумать… Ммм… Зима-то близко. А у нас в Имении много припасов да вещей полезных осталось. Забрать бы надобно, да сюда все свезти. Все одно пропадать будет. Неизвестно еще, когда обратно вернуться сподобимся.

Он облизал ложку и, задвигав желваками, угрюмо уставился в закрытое вязаной занавеской окно. За окном давно уже властвовали ночные сумерки. Деревня погрузилась в очередную напряжённую и длинную ночь. На воротах и по стенам выставлены дозорные, заженны факелы. Возле засыпанный и заложенной мельничными жерновами ямы на главной площади, на всякий случай дежурит сменный пост. Жизнь на северном фронтире быстро учит новым премудростям.

Староста осторожно заметил, накладывая на хлеб кусок сала:

— Я-то и не против, Игнат, да токо как быть с указом господ столичных? А ну как прознают, что мы без спросу, в нарушение указу графскому, вдругорядь решим в имение-то поникнуть? Не хотелось бы, чтоб за подобное самоуправство под плети погнали.

— Ночью пойдём, — нахмурился Игнат. — Возьмём самых крепких ребят и лучшие подводы. Никто о нас не озаботится, кроме нас самих. В городе и раньше на нас не шибко смотреть хотели, а сейчас и подавно. Своих хлопот им вдосталь…

Староста, поняв, что Игната ему не переубедить, покачав головой, снова погрузил ложку в тарелку. Вздохнув, Игнат отпил из кувшина сладковато-терпкого мёда и внезапно прислушался.

— Что такое? — поднял на него вмиг насторожившиеся глаза староста. — Нечто что услышал, Игнат Федорович?

— Наверно, показалось, — постаравшись расслабить взвинченные нервы, поморщился управляющий. — Вроде как собака где-то рыкнула, да сразу смолчала, будто своего почуяла. Совсем мне страсти мерещиться начали на ровном месте…

Староста успокаивающе проворчал:

— Ты нас за детей малых не держи. О прошлый раз Алексей Саныч хорошо мне по маклаю прошёлся, на всю жизнь запомнил. Науку враз разумею… Надежно деревня бережётся. Надежно. Не проскочить незаметно никакой твари нечистой. Да и яму адовую закопали хорошо, камнями да глиной затрамбовали, жерновами уложили, а сверху столько воды священной пролили, что отец Николай молитвы читать устал! Не проберётся никакой тать ночной…

Мужчины сидели в большой чистой светелке. Входная дверь дверь была плотно закрыта, но пока не заперта. Спать в доме Панаса обычно позже ложились. И вдруг, не успели они опять хлебнуть щей, как в сенях отчётливо скрипнули деревянные ступени, словно стонущие под немалой тяжестью неожиданного ночного гостя. А затем в дверь несильно постучали.

Молча переглянувшись, мужчины потянулись к оружию. Игнат к засапожному ножу, Панас к прислоненному под окошком боевому топорику. Из-за занавески выглянула обеспокоенная жена старосты, из-за печи показалась румяное личико старостиной дочки, Татьяны. Разбитная деваха изо всех сил делала вид, будто спала. Но широко раскрывшиеся от тревоги глаза, в которых не было ни тени сна, сразу ее выдали.

Не успел староста и рта раскрыть, как дверь слегка скрипнула и в комнату вошел огромный высоченный человек, едва не упирающийся головой в беленный потолок. Он был одет в простую, не стесняющую движений одежду, похожую на походную военную форму, опоясан боевой портупеей с мечом и кинжалом, а широченные плечи едва прошли в дверной проём. Горящие по стенам лампадки бросили на него пляшущие тени.

Застыв на пороге, вошедший великан, окинув пронзительным взором стальных глаз в изумлении уставившихся на него людей, широко улыбнулся и громко сказал:

— Ну что, хозяева, примите к столу припозднившегося гостя? А то больно вкусные запахи на улицу вырываются!

— Алешка, — перехваченным от внезапного спазма голосом выдавил побледневший, как полотно Игнат, вскакивая с лавки.

Староста, закашлявшись, приложился к кувшину с медом и отчаяно замахал рукой, делая суматошные жесты залившейся слезами жене. Танька, ойкнув, торопливо юркнула в свою комнатку.

Игнат бросился на вошедшего молодого богатыря, статью напоминающего древнего языческого бога, и, заключив в медвежьи объятия, прижал к себе. Парень, склонив голову, уткнулся подбородком в широченое плечо засопевшего бородатого мужчины.

И староста был готов поклясться, что на краткий миг в суровых глазах Алексея Бестужева блеснули прозрачные хрусталики. Откашлявшись, он наконец разразился криком:

— Святые угодники, святые угодники, вот же счастье-то какое в дом на ночь глядя привалило! То есть сам Лексей Саныч привалил… То бишь, соизволил зайти, короче… Ольга, чего сидишь у печи и ревёшь, как корова, а ну-ка живо тащи на стол ещё щей!.. Да побольше. Пироги неси, грибы. И настойку тащи! Небось молодой хозяин не побрезгует! Танька, кобыла бесстыжая, а ну быстро отрывай толстую задницу от перины и живо помогай матери!