Вне себя от гнева я отпрянул от решётки. Я увидел то, о чем и думать не хотел, но чего подспудно ожидал. Моим глазам открылась воистину страшная картина. Интересно, известно ли вообще кому-то в Империи, что на захваченных ведьмами землях еще живут люди? Что чудовища держат их в клетках и разводят как свиней на убой?

Я посмотрел вдоль коридора. Если предположить, что за каждой из решётчатых дверей находятся такие же камеры, почти до отказа набитые превращеными в ходячие трупы людьми, то становилось не по себе.

Да в одной только этой части катакомб можно легко упрятать человек пятьсот! А сколько их еще таких же ведут жуткое существование предназначенного для пропитания тварей скота⁈.

Во мне загорелась неконтролируемая ненависть. Грифон успокаивающе приобнял меня крыльями. Я постарался взять себя в руки. К дьяволу. Я ничем не могу помочь всем этим несчастным. Никто в мире им не может помочь обрести истинный человеческий облик. Нужно идти дальше. И забрав демоническую машину, как можно скорее возвращаться к тайному ходу.

Я двинулся обратно по коридору, когда мое внимание привлекло рычание по другую сторону коридора. Остановившись, я повернул голову. Вставленные в каменную кладку кованные решетчатые двери, как и камеры узников, запирались на простые, примитивные засовы. Способные удержать тольно животных или напрочь лишённых разума существ.

К толстым прутьям крайней двери подошло нечто огромное, замерло и, громко сопя, начало возбуждённо нюхать душный, смрадный воздух подземелья. Кошка, громадная, черная, растворяющаяся во мраке кошка с ярко засветившимися в темноте жёлтыми огнями глазищами. Личный скакун Ухоры.

Я повел головой вдоль всей левой стены. В соседних камерах так же началось шевеление и раздались невнятные горловые звуки. Будто в них просыпались такие же огромные твари. Я замер. Не думаю, что они меня учуяли, но повышенное волнение напуганных мною узников явно привлекло внимание монстров. И теперь чудовищные звери пытались понять, что происходит.

Я медленно двинулся дальше. Огромные, стоящие торчком уши гигантской кошки даже не дрогнули. Она, тяжело дыша, вывалила из клыкастой пасти длинный язык и гортанно мяукнула. Из набитых людьми камер донеслись нечленораздельные, мычащие, панические голоса. Значит, эти бедняги определённо знакомы со своими соседями…

Интересно, в остальных камерах тоже кошки или какие иные ручные ведьмины тварюшки? Но у меня не было ни времени, ни желания это проверять. Однако, не успел я сделать и шага, как Грифон, резко подобравшись, вонзил мне в спину коготки, а в дальнем конце коридора, от которого я отвернулся, громко лязгнула с противным ржавым скрежетом еще одна дверь и огромный коридор наполнился новыми звуками. Твою мать! Кого там еще черти принесли?

Грифон тут же затаился. Затих и я. Надеюсь, что амулет продолжает исправно функционировать и укроет меня от глаз нежданных посетителей подземелья. Ведь даже такие чуткие твари, как демоническая кошка и ей подобные, не смогли меня увидеть. А мощные телепаты навроде убитого мною в шахте монстра даже среди огромного сонма нечисти встречаются нечасто.

Я медленно повернул голову. Коридор наполнился дребезжащими, противно царапающими слух звуками. Я, стараясь не дышать, застыл чуть ли не посредине каменной подземной кишки, благо что хоть на самом выходе в центральный коридор. И в принципе, мог, двигаясь тихо и молча, спокойно и беспрепятственно топать дальше. Но меня опять что-то задержало. Желание увидеть что-то еще интересное из жизни чудовищ в захваченном сто лет назад городе? Когда еще предоставится такая уникальная возможность! Я зло стиснул зубы. От увиденного хотелось кричать во все горло и, выхватив меч, крушить в этом адском местечке всех и всё подряд.

Звуки приближались. Всмотревшись в темноту, я непроизвольно вскинул брови. Однако. Фантасмагорические видения в этом царстве кошмаров продолжались. Отчаянные дребезжащие скрипы издавала огромная раздолбанная тележка на четырёх кособоких железных колёсиках, скребущих по каменному полу так, что резало уши. Тележка была занята огромных размеров открытым чаном, сбоку, на крючке, болталось грязное помятое ведро, в которое было стыдно наливать помои. Железный чан источал такое гнусное тошнотворное зловоние, что хоть святых выноси. Этот аромат даже умудрился потеснить въевшиеся в каменные стены катакомб убийственные запахи.

Еда, понял я. В тачке везли еду для узников. Прильнувшие к решёткам огромные звери на появление тележки никак не отреагировали. Глухо ворча, они скрылись в глубинах своих каменных клеток. Наверняка они привыкли питаться совсем иначе. А это отвратное варево предназначалось для человеческого скота.

Тележку толкало на редкость уродливое создание. Впрочем, иных среди чужемирных тварей я пока и не встречал. Каждый новый монстр был краше предыдущего. Этот же, неторопливо толкая тележку, ещё и что-то негромко бурчал под нос, расслаблено посматривая по сторонам. И, готов поклясться, в его бормотании явно прослеживался какой-то мотивчик.

— Жрачка подана, жалкие ублюдки! — неожиданно высоким и полным издёвки визгливым голоском прокричал этот урод и заколотил по висящему сбоку тачки ведру железным, похожим на дубинку, прутом. — Слышите, твари? Добрый старина Гух привёз вам свеженькой похлёбки!

Я так и обомлел. Это существо вполне неплохо изъяснялось на имперском языке. Очень интересно. И неожиданно. Искоса, не рискуя шевелиться, я во все глаза, через смотровую щель шлема рассматривал этого доброхота.

Одетый всего лишь в некое подобие набедреной повязки из куска заскорузлой ткани, неприлично жирный, с нависающим над вышеупомянутой повязкой брюхом, более всего этот говорливый урод напоминал крупного тролля. Косолапый, с длинными толстыми ручищами и вырастающей прямо из покатых обвисших плеч лысой башкой.

В темноте катакомб ярко горели его мерцающие алыми угольками глубоко посаженные в складках заплывшей от жира хари глаза. Вывернутые ноздри крючковатого носа шумно нюхали спёртый вонючий воздух. Рожу жирдяя раскалывала едва ли не пополам зубастая ухмылка, более приставшая хитрому, затаившемуся в стоячей воде крокодилу. Назвавшийся Гухом монстр повторно жахнул железной палкой по ведру, поставив на его бок еще одну вмятину, и наконец остановил свою тележку напротив первой камеры. И вновь стало тихо, за что я этому уроду был весьма признателен.

— Ну что, поглядим, чем там вас сегодня кормить-то решили, — продолжая беспечно разговаривать сам с собой, толстый тролль с наслаждением почесал свое заросшее курчавыми волосами брюхо, что-то выудил из свалявшейся шерсти, отправил в пасть и, заонко клацнув зубами, причмокнул. — Тэкс… Поглядим, может, какие и хорошие куски в это дерьмо попасть успели. Щас проверим…

И Гух, отложив железный прут, бесцеремонно сунул когтистую волосатую лапу в чуть парующую, едва не выплёскивающуюся через край чана отвратительную бурду. Его мерзкая рожа тут же расплылась в радостной ухмылке, когда он что-то нашарил внутри. Торжествующе хрюкнув, он вытащил клешню и потряс над головой, заляпывая себя кляксами тошнотворной жижи, выуженную добычу — оторванную в районе колена человеческую ногу.

— Ага! Так и знал, что старине Гуху будет чем поживиться! Вам то, мерзким ублюдкам, все одно без разницы что жрать, и постное похлебаете…

Он с довольным урчанием отхватил от варенной ноги изрядный кусок и, отвратно чавкая, зачерпнул помятым ведром из чана и, проливая варево на пол, плеснул в прикрученное к решетчатой двери железное корыто. Как помои свиньям. Мне остро захотелось сломать шею этому жирному недоноску.

К решётке, мыча, ухая и отталкивая друг дружку, налетела до последнего скрывающаяся в глубине камеры орава таких же, как я уже видел в ближайшей ко мне пещере, похожих на обезумевших бессловесных дикарей узников. Они с жадностью лесного пожара набросились на отвратительные помои, которые Гух именовал пищей. Я услышал сдавленное чавканье, стоны, звуки борьбы и отчаянное рычание тех, кто не мог в силу всеобщей скученности добраться до корыта…