— А что за следы? — решил уточнить я. — Может, зверь просто какой повадился к деревне таскаться из лесу?

Фома вздохнул и так же тихо сказал:

— Зверей мы всех наперечёт знаем. В лесу много кто обитает. Лес прокорм дает. Ему и уважение за это. Нет, мил человек, не звериные то следы. Не медведь и не волк. Не рысь и не барс. Да и, чего говорить, редко когда животные из лесу выходят к людям. Лишь в самые голодные и снежные зимы волчьи стаи промышляют. Ну да с ними бороться мы давно навострились. Как ни крути, а самый страшный зверь все одно человек сказывается…

Корнедуб фыркнул и подмигнул мне.

— Ишь ты, прям философ доморощенный выискался.

— Вот вы зря так ругаетесь, Ваше Благородие…

— Да какое я тебе благородие, балда! — приглушённо возмутился Корнедуб, приподнимаясь на локте и выглядывая меж заострённых бревенчатых оголовий. — Никого. Тихая ночь, хорошая.

Что тихая, то верно. Даже деревенские псы, словно что-то почуяв, забились в теплые конуры и носа не высовывали. Лишь изредка из деревни доносилось мычание закрытой в хлевах скотины. Иной раз над головой пролетали ночные мотыльки, да чуть повыше хлопали суетливыми крылышками охотящиеся за этими самыми мотыльками летучие мыши. Слышно было каждый шорох, каждый скрип и даже разносившееся в темноте стрекотание цикад. Но это все обычные, привычные каждому уху ночные звуки. Как правильно заметил сержант, в остальном было тихо и спокойно. Ничего необычного.

Я завозился, поудобнее устраиваясь на толстой шкуре и стараясь не звякать железной кольчугой. Мой черный рунный меч лежал рядом, под рукой. Фома косился на него с изрядным испугом и уважением, периодически таким же взором поглядывая на меня.

— Так что там со следами? — переворачиваясь на спину и закладывая руки за затылок, спросил Корнедуб. — Можа, хорты осмелели, повылазили из дальних урочищ или же лешаки шуткуют…

Фома отрицательно махнул кудлатой головой.

— Не они это, Ваш Мил… Кхм. Хортам мы ещё в позапрошлую зиму хвоста накрутили. Напала как-то их парочка, совсем одичавшая, на наших лесорубов. Ну мы-то не лыком шиты, живо волчью яму смострячили да на рогатины этих тварей и подняли. Медведя бешеного той осенью приструнили. А с лешими стараемся дружно жить. Правда, на дальнем болоте, в глуши леса, кикимора одна злобная обитает. Та еще мегера. Но мы туда особо и не суемся. Говорю ж, в мире и дружбе стараемся с лесом жить. Лишнего не брать, порядок чтить. А следы те более всего на лягушачьи похожи были. Тока здоровые больно.

Корнедуб заинтересовано посмотрел на парня. Дёрнул за седой ус и нахмурился.

— Лягушачьи, говоришь? Чего-то я не припоминаю никого из нелюди с той стороны, чтоб на жабьих лапах была. Бестужев, тебе подобная нечисть не знакома?

Я, представив себе почему-то громадную лягушку-переростка, усмехнувшись, отрицательно покачал головой:

— Да вроде нет.

— Вот и я о том же! Ты тут нам, часом, сказочки бабкины не пустился рассказывать, сынок?

Фома, снова обиженно зафырчав, едва не креститься начал.

— Вот провалиться мне на этом самом месте, Ваше Блг… Хррр… Ежели вру! Как есть отпечатки лап жабьих были. С когтями здоровенными, да с перепонками.

Корнедуб удивлённо посмотрел на него.

— Так, может, все-таки кикимору лесную чем прогневали, вот старая кошелка и решила вас попужать малёхо, да покружить вокруг частокола ночь-другую! А вы тут панику раздуваете, да в штаны прудите.

Но Фома упрямо закусил удила и на язвительные подначки ветерана Стражи не повёлся.

— Ежели б не затоптали бы их, я бы и сам вам поутру показал! Кружит, кружит вокруг Латки нечисть неведомая. Там отпечаток лапы, там на брёвнах царапины какие появляются, словно когтями кто скреб. Да и животину не обманешь. Собачки наши сразу выть начинают, а потом так их страх одолевает, что замолкают и за цепь из будок не вытянешь.

Не знаю, как там на самом деле выглядят приглядывающиеся к деревне существа, но в то, что они действительно выходили из лесу и настырно лезут которую ночь к деревне, я верил. Собаки на пустом месте так себя вести не будут. И не просто так мой Грифон возбуждается, когда я каждый раз на лес пристальный взор бросаю. Чует мой Родовой зверь что-то нехорошее, чует. Значит и нам нужно быть настороже.

Если же мы-таки в эту ночь дождемся проявления сверхъестественных сил, то первым делом проведём оценку ситуации. Нас всего пять человек. Без силовой брони. Конечно, мы не простые люди, а вооружённые Часовые, но сержант строго наказал на рожон не лезть. Сначала смотрим, потом уже, по обстоятельствам, действуем.

Если дождёмся. И, когда я уже начал было задрёмывать, дождались. Грифон вонзил мне в спину нагревшиеся коготки и я, мягко приподнявшись, посмотрел в щель между огромных ошкуренных брёвен.

— Сержант, — шепнул я, поднимая раскрытую ладонь. — Кажется, началось. У нас гости.

Негромко шикнув нашим развалившимся по ту сторону ворот товарищам, сержант последовал моему примеру. Вглядевшись в ночную даль, он удовлетворенно шепнул:

— Вон они, субчики. Приближаются.

Фома, всматривающийся в щедро залитую серебристым светом месяца и звёзд ночь, конечно, ещё не видел того, что уже было доступно зрению Часовых.

Они уже были на пол пути между лесом и деревней, когда я их почуял и смог увидеть. С десяток довольно крупных, нелепых фигурок, очень странной конфигурации, двигающихся смешной подпрыгивающей походкой. Но все более ощутимо покусывающий меня Грифон говорил о том, что шутками тут и не пахнет.

И когда выбравшиеся из лесного дремучего массива существа подошли еще ближе, я понял, почему они оставляли отпечатки лап, так похожие на лягушачьи. Сами твари очень смахивали на жаб. Каждая ростом со взрослого человека, дородная, сгорбленная, на кривых перепончатых лапах, с длинными жилистыми когтистыми руками. Пупырчатая, темно-зеленая кожа, и огромная, едва ли не в треть тела голова, словно вырастающая из плеч, с такой пастью, что могла проглотить ягнёнка. В темноте отчётливо сверкали их круглые, отливающие болотной зеленью глаза. Пасти немо щерились громадными игольчатыми зубами. Украшавшие передние лапы когти были похожи на крючья мясника для подвешивания разделанных туш.

Они шли молча, шлёпая широкими лапами по земле и вращая огромными глазищами. Я насчитал одиннадцать тёмных, гротескных силуэтов. Спустя ещё некоторое время их смог разглядеть и Фома. Парень от испуга едва икать не начал.

Я вовремя зажал ему рот. Не хватало ещё, чтобы он сейчас вслух начал выражать все охватившие его эмоции посредством отборных матерных выражений. Ещё неизвестно, насколько хорошо эти твари слышат.

Корнедуб прижал палец ко рту и знаком указал всем схорониться. Что мы и сделали, пригнувшись за ограждающим деревню частоколом ещё ниже. Хорошо хоть, подмостя под нашими тяжёлыми телами были прочными и надёжными и не одним скрипом не выдали нашего присутствия.

По мере приближения бригады жаб-переростков, собаки из близлежащих дворов злобно заворчали, но почти сразу же заткнулись и поглубже забились в будки. По окружности стены продолжали гореть дымными огнями трепыхаемые легким ветерком промасленные факелы. Навскидку, ночь, поглотившая Латку, ничем не отличалась от предыдущих. Надеюсь, что шлепающие сюда чудища думают так же. Не хотелось их преждевременно спугнуть.

Наконец жабомордые пришельцы добрались до ограниченного светом коптивших факелов, окружавшего деревню, играющего тенями желтоватого круга. Столпились прямо напротив ворот, тараща на бревенчатые стены болотно-зелёные бельма. Расположенные под пастями огромные горловые мешки чудищ пульсировали, из приоткрытых пастей вырывались какие-то едва слышные квакающие звуки. Словно твари совещались меж собой.

Наконец, словно прийдя к некоему согласию, они разделились на две части и двинулись в разные от ворот стороны, шлёпая перепончатыми лапами вдоль частокола и не издавая более ни звука. До наших ушей донесся противный скрежет когтей по дереву, сдирающих стружку. Фома непроизвольно дёрнулся. Я молча показал ему сжатый кулак, который он с уважением обнюхал.