У них была жизнь. Были закаты и рассветы, но этим утром луч солнца не коснётся их волос, не обласкает теплом. Они напивались допьяна, но завтра хмельной кубок поднимут не они, а их товарищи в поминальной тризне, мешая вино со слезами. Они любили женщин и швыряли им под ноги горсти монет в сладком упоении полноты бытия. Другие отлюбят, споют, сыграют за них. Другие доживут до старости, и волосы их станут такими же длинными и седыми, как пройденные бесчисленные дороги.

Как много они успели изведать! Познали прохладу чистой воды и притяжение далёких звезд, весенние запахи и зимнюю стужу, бездумную негу под треск поленьев в очаге, упругий жар девичьих тел, отданных в щедром порыве, и ледяной блеск ненасытных острых клинков.

И у каждого была она, Демира, богиня, ярость, правда, вечная неутолённая жажда, ослепительный дивный свет. Каждый видел её перед собой в последние, самые яркие мгновения жизни.

Малая кучка пехоты, они сокрушили первый конный отряд, очарованные её прекрасным видением, но за ним шёл ещё один, и ещё. Большую армию бросил государь, не считался с потерями. Всех мятежников должны перемолоть эти жернова, но её, их волчицу, он требовал взять живой. Солдаты обшаривали крепость, заглядывали в каждый уголок, но нигде не находили её.

Они рычали в бессилии, поджигая пустые комнаты домов, сараи и баню.

— Где она? Где? — орали в трусливой злобе, а верные её волки, умирая, смеялись им в лицо.

Булат, поднятый на копья, хохотал, кровью плевался и всё жил, жил, и никто не решился оборвать последнюю его нить, отступили в суеверном страхе, бросили пронзённое многими остриями тело и смотрели, как раскинул он руки, глядя в небо, улыбаясь светло и чисто и шепча: «Демира!» А потом просто закрыл глаза, и солдатам казалось, что они видят, как от бездыханного тела поднялся сияющий абрис воина и пошёл ввысь по прозрачным золотым ступеням к подножию престола Кроноса.

Халзан, взятый в кольцо, неистово рубил врагов, покуда меткий удар не выбил из-под него землю. Но он поднялся и продолжил бой. Он был один против десятка, они хотели поставить его на колени, били, смотрели, как он падает, но он вставал, всякий раз вставал. И тогда в бешенстве они швырнули его наземь, и каждый вонзил меч в его грудь, ставшую кровавой ямой. Халзан умер лишь с последним ударом, с такой же тихой, светлой улыбкой на устах и именем этой клятой солнцепоклонницы.

Демира никогда не узнает, как погибли братья, волки её фланговые, крылья её укрывающие, стены её несокрушимые.

Сначала, когда выбрались из подземного хода, она просто ждала остальных, и все ждали. Потом они начали понимать. Потом отказывались верить. Потом она рванулась назад в переход, молча, без слёз и крика, но Далер схватил её, удержал.

— Их нет больше, — проговорил жёстко и неумолимо.

Она вскинула голову, посмотрела туда, куда смотрели все. Чёрный густой дым поднимался из-за деревьев, зарево пожарища окрасило алым их кроны. Пылала мятежная крепость, и в её огне обращались пеплом те, чьи сердца горели для неё при жизни.

— Нет, — тихо сказала Демира, — не оба сразу. Нет.

— А как? — бесстрастно спросил Далер. — Кто из них должен был остаться в живых, а кто погибнуть? Кто жизни достоин, а кто смерти? Как определишь ты? Ведь ты не выбирала между ними. Они были для тебя равны и едины.

— Потому что братья, — Демира смотрела на него пустыми, мёртвыми глазницами. У неё не было глаз, они не сияли живым светом, вместо них стали глубокие чёрные ямы. — Кто может быть более равен, чем брат? — спросила она, отстранила руки Далера, сделала несколько шагов вперёд и рухнула, как подрубленная, на колени. Глядя на пламя пожара, подняла руки и завыла страшно, истошно, как воет волчица, чьё логово разорили, чьих детёнышей поклали в мешок и унесли, а её охранителей-волков перебили.

Один за другим, охваченные болью, отчаянием и суеверным страхом, последние оставшиеся в живых опускались на колени, склоняли головы, безмолвно служа вместе с ней эту жуткую тризну. Лишь Далер стоял прямо, не опуская головы, смотрел на огонь, мечущийся за вершинами деревьев, и держал ладонь у сердца, молча вознося благодарность тем, чьими жизнями была оплачена та жизнь, что была для него дороже собственной.

Потом Демира поднялась и молча показала направление. Она больше не произнесла ни слова, она утратила способность говорить. Она молчала весь день, когда они переходили по броду ручей, когда шагали по журчавшей по камням воде, когда измотанные, опустошённые, шли в никуда и к вечеру отыскали укрытую кустарником сухую пещеру на склоне горы, вошли в неё и упали на песчаный пол, прижались к нему, как приникают к груди старой матери долго странствующие обездоленные дети. Разбойники рыдали, громко, безнадежно, проклинали правителя и его солдат, проклинали богов, проклинали себя за то, что остались в живых, а товарищи их пали.

Атаманша молчала. Лежала, разбросав руки, смотрела в каменный потолок. И тогда они поползли к ней, коснулись, прижались. Каждому нужно было ощутить её тепло, каждый хватался за неё, они оплели её своими телами, с боков, с головы, с ног. Она лежала неподвижно, не отвечая на их вопросы, на их мольбы. Потом закрыла глаза. Тогда Далер подошёл к сплетению грязных, измученных тел и простёр над ними руки. Тихий тёплый свет полился из его ладоней, окутывая изломы рук, ног, искажённые болью лица, истерзанные души. Белая, почти прозрачная во мраке рука Демиры поднялась, потянулась навстречу. Разбойники расступились, давая ему место. Он лёг головой ей на грудь, и она опустила ладонь ему на лоб. Так провели они ночь.

Весь следующий день шли, не чувствуя голода и жажды. Один раз им попался на пути родник, они напились, наполнили фляги. Обрывали на ходу терпкие дикие яблоки, кислый барбарис и горькую калину, жевали и не чувствовали вкуса, одинаково пресными казались плоды. Демира вела отряд к деревне, где можно было найти тёплый ночлег и еду, если только государево войско не выплеснуло на селян всепожирающий огонь бессильной ярости.

Десять мятежников, чудом уйдя от смерти, не знали, как вернуться к жизни, куда идти, что делать. Их души были подобны выжженным полям, и чья рука ниспошлёт благодатный дождь, что смоет с них пепел?

Их предводительница продолжала хранить скорбное молчание. Никто ни о чём её не спрашивал, не заговаривал с ней. К ночи добрели до крайнего домика на отшибе деревни, где жили смешливая Белка и её отец, всегда сердитый, ворчливый плотник. Он вечно пропадал в сарае, занятый своим ремеслом, мастерил для селян столы и лавки, колыбели для младенцев, лари для зерна, оконные рамы и ставни.

У калитки остановились разбитые мятежники, и все посмотрели на Демиру.

— Как ей сказать? — спросил хмуро Раскол то, о чём все думали, да спросить не решались.

— Я скажу, — прозвучал в ответ тусклый, безжизненный голос атаманши, впервые за два дня горького пути.

Она первая вошла во двор, постучала в окно. В доме не спали, в глубине виднелся тусклый свет лучины. Почти сразу отозвались на стук, тонкая рука отдёрнула занавеску, показалось востроносенькое личико Белки, она всмотрелась в темноту, беззвучно охнула и показала знаком, чтобы заходили.

Демира первая переступила порог низенькой хаты и глазам своим не поверила, увидев бросившегося навстречу мужика, бледного, растерянного, придавленного горем.

— Силан! — прошептала она.

Он пал ей в ноги, обхватил колени, рыдал в покаянии. Он с дозора утёк к Белке, товарищи отпустили, разве могли они знать об облаве? А знали бы, разве сумели бы удержать лавину конников, остановить, стой в дозоре ещё один воин? Один из лучших воинов Демиры, дерзкий, бесстрашный, смеющийся в лицо богам, сейчас будто сломался Силан, как дерево от удара молнии, и даже голос его звучал надломлено. Он говорил, как на рассвете вернулся и увидел изрубленные тела товарищей. Как помчался к форту и не сразу понял, что дорога истоптана сотнями копыт. А когда понял, отпустил коня и пошёл осторожно, хоронясь за деревьями и кустами.