Демира почти наяву ощутила тепло его лёгкой сухой ладони, прикосновение пряди седых волос к щеке — точно принесённой ветром паутинки. Слёзы подступили к горлу, и горьким сделался сахар. Удушье сжало грудь, она упала на постель, зарылась лицом в подушку и зарыдала — отчаянно, безутешно, снова ощутив невыносимую боль потери родных и прежней счастливой жизни.

Слёзы не принесли облегчения, но забрали последние силы. Усталость пришла, и Демира не заметила, как заснула, угревшись на тёплой овчине. А пробудившись, почувствовала себя отдохнувшей. Правда, усилилось кровотечение, но зато ушла боль. Ничего, в пути справится, тряпок чистых покуда хватает.

Скоро в дорогу, нужно собраться. Хорошо бы рубаху сменить, кровью закапала, когда из носу лило, а чистой нет. Другая тоже грязная, после побоища в харчевне, когда голой задницей кверху свалилась. После боя постирает разом все. Небось, жарко будет, найдётся, что замывать.

Тихий стук прервал её мысли. Демира шагнула к двери, отворила. На пороге атаман стоял, привычно сдвинув брови под спадающими на лоб кольцами кудрей. Лицо до глаз платком закрыто. Кивнул, входя, протянул ей полотняный свёрток.

— Чистую рубаху тебе принёс.

— У меня есть, — соврала Демира.

Всё сердилась на него, не хотела принимать подарков. И говорить не хотела.

— То сестрицы моей памятка, — тихо сказал Хрюша, — сама вышивала. Надень, прошу. На удачу в битве.

— Так мужская же, на тебя шита, — возразила Демира, развернув свёрток. — Мне велика будет.

— У ворота тесёмки затянешь, сядет хорошо, — подсказал атаман, — а рукава подверни.

— Узор красивый, — Демира коснулась вышивки на белёном холсте, провела ладонью по орнаменту. — Будь по-твоему, — согласилась, — надену.

— И спускайся вниз, — велел он, — трапезничать да в путь-дорогу.

— Как скажешь, начальник, — не возражала она.

Но Хрюша ничего более не прибавил и задерживаться в комнате не стал. Вышел и дверь за собой затворил. Дел по горло, не до игрушек. Поваляли дурака, и будет. Нечего шашни разводить, атаман он, над всеми главный, и негоже ронять себя, будто пацанок сопливый, томимый жаром плоти. Хватило раза, довольно позориться.

Когда Демира сошла вниз, он резал хлеб на большой доске и застыл на миг, поймав её взгляд. Она смотрела на него, только на него, точно никого больше в трапезной не было. Он увидел её открытые запястья — рукава подвернула, но для боя так лучше. Недаром про хорошо сделанную работу говорят "засучив рукава", а про худую "спустя рукава". Под вырезом вязаной безрукавки виден узор, красными нитями вышитый. Колёса солнцеворота, языки огня, снопы хлеба украсили рубаху. Старалась сестрица, трудилась для брата.

Хрюша стиснул зубы, лицо Жихан ему вдруг привиделось. Он крепко зажмурился, отгоняя наваждение, а когда глаза открыл, Демира уже рядом стояла. И взгляд, устремлённый на него, столь спокоен, отрешён был, точно она видела что-то такое, что смертному узреть не можно. И снова холодок пробежал по широкой спине атамана.

Демира потянулась к хлебу, взяла кус, поклонилась, благодаря, отошла и села на лавку. Буслай, молодой, смешливый разбойник, разливал деревянным черпаком из большого чугуна баранью похлёбку.

Ложка у Демиры была своя и не деревяха выщербленная, а добрая, серебряная, с чернью на ручке. Зимой у разбойников в кости выиграла. Пьяный Булат поднял тогда крик, ругался, что сжульничала девка, и Демира без долгих разговоров огрела его той ложицей по лбу, да так, что дурак базластый потом полседмицы с шишкой ходил.

Воительница достала ложку из-за голенища сапога, обтёрла полой рубахи, зачерпнула горячее варево и принялась есть. Ей что-то сказали, с другой стороны стола засмеялись, а она хлебала молча, ни на кого не оглядываясь, ни с кем не разговаривая. И в пути словом ни с кем не перекинулась, в себя ушла и в думы о предстоящей битве.

В засаде залегли, где побачь дороги поднимались холмы. Хороший схрон, за взгорками людей не видно. Коней спрятали в лесу, выбрали место посуше, наломали елового лапника и устроили лёжки. Хоть и рогожи подостлали, а мокрядь доставала, заползла под одёжку, холод до костей пронимал.

Демира зябко передёрнула плечами, подобрала к животу колени, устраиваясь поудобнее. Подтянула выше ворот дохи, закрывая шею. Точно курица в перья голову прячет. Смешно сделалось. И пусть как птица глупая, лишь бы дождаться! А если не поедет отряд? Вдруг не пошлёт Аль Магруф подмогу своим? Пропали, и пёс с ними!

Знакомый голос окликнул её, отвлёк от тревожных мыслей.

— Глотни! — Атаман подал ей бурдючок, обтянутый прохладной кожей. Обходил лёжки, давал последние наставления, проверял, всё ли предусмотрели.

— Хлебни, согреешься, — повторил.

Демира вынула пробку, отпила. Крепкая медовуха обожгла горло, пролилась в желудок, и сразу приятное тепло растеклось по телу. Она сделала ещё глоток и ещё.

— Хватит! — Атаман перехватил бурдюк, не дал больше выпить. — Довольно! — взглянул с сердитой насмешкой, отвёл её руку.

Он всегда так смотрел на неё, всегда! Чуть презрительно и зло, точно досадовал на кого-то. На неё ли, что появилась в отряде и стала невольной причиной его дум? На себя ли, что эти думы приходили к нему так часто и даже воплощались во снах?

— Довольно, — повторил Хрюша, закрывая бурдюк, — захмелеешь.

Совиное уханье послышалось со стороны дороги — дозорный предупреждал. Демира вскинула голову, вслушиваясь, перехватила взгляд атамана.

— Пора! — прошептал он, положил руку на её плечо и сжал — крепко, но не причиняя боли. — Удачи, милая.

Она не разобрала, это ли слово он сказал. "Милая"? Или по имени назвал? "Демира"? Вот Халзан не стеснялся называть её милой. Хоть и сдерживал свои чувства, а говорил так, как сердце подсказывало.

— Не рвись сломя голову, — попросил Хрюша, — будь осторожна.

— И ты береги себя, начальник! — Она схватила его ладонь обеими руками, прижала к груди и отпустила.

Не разглядеть под платком было, улыбнулся ли атаман, а только потеплел его взгляд. Он кивнул ей и отошёл неслышно.

Тихий стук копыт нарушил ночную тишь, но сырая, пропитанная водою земля глушила топот. Ближе отряд, чем кажется, скоро здесь проедет.

Демира почувствовала, как разливается тянущая, маятная боль внизу живота да недосуг было в себя вслушиваться. Посветлело вокруг от пламени факелов скачущих всадников и от луны, вышедшей из-за туч так вовремя.

Мчавшее войско не увидело вымазанных грязью канатов, натянутых поперёк дороги на высоте локтя. Кони, идущие первыми, споткнулись, упали, ломая ноги, выбрасывая из седел всадников, а ехавшие следом не успевали сдержать бег своих лошадей, падали на передних. Ряды смешались, мгновенно на дороге образовалась свалка.

— Бей! — раздался зычный голос атамана, и отряд сорвался с мест.

Дождь стрел обрушился на государевых солдат. Точно рождённые из лунного света, из-за холмов выскочили воины, сверкнуло железо обнажённых мечей. Демира кинулась вперёд, закричала, врубаясь в самую кашу.

Звон клинков, рёв, брань и предсмертные крики взлетели в небо, застонала земля под тяжестью тел.

Демира разила и отражала удары, ругалась, слала проклятия в ослеплении битвой. Вдруг острой болью полоснуло по животу, и она отпрянула назад, выдернув меч из тела поверженного противника. Бросила быстрый взгляд вниз, коснулась рукою. Нет, цела, не ранена, лишь доха прорезана, лохматый мех торчит из распоротой шкуры.

Почувствовала, как тёплая кровь потекла по ноге. Не хватило тряпок, промокли. Вот отчего боль вступила! Луна и память правят той болью и кровью той. "Промокнут штаны, мужики увидят", — подумала Демира, и тут же стыд уступил место ярости.

Что с того, если увидят? Она ли повинна в том, что родилась женщиной? Её ли прихоть быть здесь, на сырой, грязной дороге? Она сейчас бы дожидалась рассвета, облачаясь в белые одежды, возлагая на голову золотой жреческий венец, если бы убийцы не ворвались в её деревню и её жизнь!