— Эк, нужда девку прихватила! — заржал Гир Сен, махом выпивший чарку пива и наливая вторую.

— Должно, у печи угорела, — пожала плечами Демира. — Зофья, корми гостей, я скоро. — И пошла за сестрой.

Нашла её у колодца. Рика сидела на перевёрнутом корыте, обмахивала подолом передника бледное лицо.

— Что с тобой, милая? — встревожилась Демира, обнимая её за плечи и заглядывая в глаза. — Захворала?

— Тяжёлая я, — вздохнула Рика, зачерпнула воды из ведра, умылась.

— Боги всесильные! — Демира охнула, закрыла рот ладонью. — Доигралась!

— Доигралась, — уныло поддакнула сестра.

— А пакостник твой знает?

— Знает, а как же… Как соль высушим да оброк уплатим, до дедушки идтить хотел, в жёны звать. А месяц медовый мы вон как, — она усмехнулась шало, — до свадьбы отгуляли.

Демира отвернулась, чтобы скрыть скользнувшую по лицу тень отвращения. Коробило её, чуть не выворачивало от этих слов — «медовый месяц». Не цветение липы и донника, льющее окрест душистый, сладкий запах, ей представлялось. И не медосбор виделся, не колоды, что ранней осенью из лесу приносили молчаливые мужики, укутанные от злых пчёл, будто куклы-скрутки, одни глаза торчат.

При словах «медовый месяц» Демира видела своё платье, заляпанное по подолу тягучим, клейким мёдом, нижнюю рубашку, липнувшую к коленям, и лицо своё, нос, щёки, вымазанные в густой сладости. И горячие, потные мужские ладони, жадно шарившие по её телу, мокрые губы, слизывающие мёд с обнажённых бёдер, жирный язык спускающийся к шее, за затекшей в ложбинку янтарной каплей. Тяжёлое, надрывное дыхание обжигало ухо, тошнота стискивала горло. Она, беспомощная, распятая на кровати в душной комнате, отданная мужчине, как игрушка, забава, утеха его ненасытной плоти. Услада в медовый месяц.

Аж в дрожь бросило. Она украдкой взглянула на сестру. Рика утирала мокрое лицо и сожалела лишь о нездоровье. А о бремени и не думала тужить, и уж точно не горевала о том, чем занималась с милым другом жаркими летними ночами. Оно и должно быть так: каждой твари по паре, и любому роду в веках продолжаться. А у Демиры иное предназначение, от того и мысли иные, от плотских радостей далёкие.

— Кто избранник твой? — спросила она.

— Ларс, сын Бруно, кузнеца, — охотно ответила Рика.

— Не помню его, — равнодушно отозвалась старшая сестра.

Ей все парни на одно лицо были.

— Что ты! — не поверила Рика. — Нечто можно не помнить Ларса? Ни у кого в племени нет таких прекрасных глаз! А кудри! Точно шёлк! А улыбка!

— Ну, да, да… — рассеянно отозвалась Демира. — Идём в дом. Зофья одна там, с этими… — Она брезгливо сморщилась, тряхнула головой.

Вот здесь Рика вполне разделяла непризнь сестры к мужчинам.

Девушки вернулись в дом. Их непрошенные гости уже оттрапезничали. Залив глотку пивом, Гир Сен похрапывал на лавке, а помощник его Далер рассеянно следил за Зофьей, сбиравшей со стола посуду.

— Идёмте, — сказала Демира, беря лампаду, — устрою вас на ночлег.

Далер поднялся, бесцеремонно тряхнул за плечо своего начальника. Тот вскочил, протёр глаза, ошалело уставился на него, перевёл взгляд на молодую жрицу, стоявшую рядом, и вдруг растянул в недоброй улыбке мокрые губы:

— Откуда на тебе золотой обруч и амулет, девица?

— Из храма Солнца, это жреческие знаки, — ответила Демира. Голос её прозвучал ровно, и тусклый свет лампы скрыл бледность лица и страх, мелькнувший в чёрных глазах.

— А в храме?! — пьяно взвизгнул Гир Сен. — Они взялись откуда? Кто носит твоим богомолкам золото? Твои соплеменники? Здесь есть золотая жила? Вы в реке его моете?

— Что ты, слуга государев, — Демира заставила себя рассмеяться, — откуда злато в наших краях? Те сокровища с незапамятных времён хранятся в храме, и даже самая старая из жриц не помнит, чьи это дары!

— Гляди, девка! — Гир Сен потряс толстым кулаком перед лицом Демиры. — Солгала — дорого заплатишь!

— Я правду молвила.

— Идём уже! — Не выдержал Далер, подхватил товарища под руку и вывел из-за стола.

Рика постелила им в родительской горнице, на ночь окно открыла, чтоб духота не маяла, и завесила от комаров реденькой тканью, через которую творог отцеживала.

Сами легли, где всегда почивали, и сразу уснули, лишь Демире не спалось. Стоило глаза закрыть, виделись мешки с зерном, холсты, меховые шкурки. Экое богатство, стольким трудом добытое, и отдать просто так, за право жить на земле Киммерии!

С досадой думала она, как жили селяне, как бедовали в лютую стужу, в бескормицу, в засуху, в лесные пожары! Как отнимали пашни у кустарниковых зарослей, вырубая колючие ветви и корчуя корни! Как осушали топкие болота, превращая в плодородную ниву! Как приносили из лесу молодые яблоньки, прикапывали у домов, пестовали, плодов дожидаясь, и как радовались, когда выспевали крупнее яичка! Лелеяли эту землю, благодарили её, кормилицу, а хозяевами ей не были.

Хозяева — вот они, храп Гир Сена на весь дом слышен. Приехали и забрали, как своё. А не заплатишь оброк — в тюрьму мужчин, в рабство женщин.

Слушая, как закипает в ней гнев, Демира поднялась, набросила на рубашку большой суконный плат и вышла из избы. Светлая лунная ночь баюкала вёску, качала тихими ласковыми руками, одувала прохладным ветром спящие веки ставен, оглаживала рогозинки на крышах.

Демира села на ступень крыльца, посмотрела на звёзды. Вот они, богов очи, вот кто над всеми хозяева — боги, а не государи. А государь Аль Магруф — смертный, такой же, как все, и оброком деревню обложил лишь потому, что власть обрёл. А не будь её, кто б его послушал?

Демира тихонько вздохнула. О, если бы она могла попрать неправедный закон!

Скрипнула дверь. Она подняла голову. Далер, босой, неподпоясанный, вышел на крыльцо, молча сел рядом с нею, но проследил, чтобы не коснуться ненароком, и его взгляд успокоил Демиру. Худого ей слуга государев не сделает. А коль посмеет, то огненный бог защитит свою дочь.

— Что, не спится тебе? — шёпотом спросила она. — Убёг, не выдержал?

— О, если б только это, Демира! — Далер негромко рассмеялся. — Храпит, как бешеный вепрь! А тем, на чём сидит и чем думает, трубит ещё громче!

— Постелить тебе на лавке в куте? — предложила она, запахивая на груди платок и смущаясь, что колени её прикрыты лишь нижней рубашкой. — В дедушкиной горенке нельзя, — добавила твёрдо.

— Не хлопочи, — отозвался он, — не впервой мне ночевать с ним, угомонится скоро. Посижу тут с тобой.

— Твоя воля.

— Демира. — Он повернулся, оглядел её, поймал спокойный взгляд ясных глаз. Неубранные волосы тяжёлой волной спускались по спине девушки, тёмная прядь лежала на груди, под тонким полотном рубахи угадывались стройные бёдра.

— Говори, — отозвалась она, и тогда он понял, что обратившись к ней по имени, ничего не сказал, остановившись, залюбовавшись её равнодушной строгой красотой.

— Ты так легко отказала мне, — с сожалением произнёс он.

— Я сказала почему, — напомнила Демира.

— Я понял, — ответил Далер, и она вдруг с удивлением отметила, что застывший свинец в его глазах сейчас плавится, почти кипит. На неё смотрел живой мужчина, не чуждый земных страстей и, возможно, не столь безучастный к простым людям, как показалось ей прежде.

— Я за солью приеду и снова тебя увижу, — сказал он.

— Твоя служба того требует, — согласно кивнула она.

— Подумай, Демира. — Серые глаза взглянули с мольбой. Он просил её! — Просто останься в миру. Я не требую от тебя скорого согласия! Но ты просто живи земной жизнью, год, или два, или больше… Столько времени, сколько нужно, чтобы отозвалось твоё сердце! А я буду приезжать к тебе, говорить с тобой.

— Далер, каких безумств ты невольник? — Демира с сожалением покачала головой. — Я не пойду за тебя замуж, ни сейчас, ни через год или два. И в миру не останусь! Последние дни проживаю с родными и скоро вернусь в храм Солнца навсегда!

— Это ты безумств невольница! — горячо возразил он. — Что даёт тебе твой бог?