4
Такой бросок не удался бы, пожалуй, даже чемпиону мира по метанию золотых табакерок. Если бы такие соревнования проводились, конечно. Впрочем, в этом случае Николая Скрябина дисквалифицировали бы сразу. Он ведь жульничал: бросал не только рукой. Главным образом – не рукой. Он впечатал в затылок Золотарёва табакерку, когда она должна была находиться уже на излёте. Вложил все силы в этот удар. И, похоже, даже слегка перестарался.
Золотой предмет (При помощи золота ведь не казнили, правда?) пробил голову Василия Петровича насквозь, как если бы являл собой небольшое пушечное ядро. Николай это ясно понял: на долю секунды он увидел сероватое зимнее небо сквозь нанесенную им ужасающую рану. А в следующий миг Золотарёв рухнул наземь. И кузов полуторки мгновенно перестал светиться зеленью.
«Золото убило Золотарёва!» – Скрябин произнес это мысленно, но расхохотался вслух: резким, каркающим, болезненным смехом.
Позади него кричали что-то приближавшиеся наркомвнудельцы – которые, правда, не пытались больше в него стрелять. А, глянув на часы, он понял: остававшееся у него время истекло. Но зато теперь он оказался от бани с противоположной стороны: там, где находился вход в предбанник. И это было ему на руку. Равно как и то, что вся его одежда промокла насквозь – хоть отжимай.
Развернувшись, Николай помчал к горящему крыльцу бани. На бегу он легко выбил дверь, открывавшуюся внутрь – пожар это уже не усилило бы. А потом во второй раз сорвал с себя пиджак, накрыл им голову и устремился за порог бревенчатого строения – туда, где полыхал огонь.
Эпилог
22 декабря 1939 года. Пятница
16 декабря 1939 года. Суббота
Август 1812 года
Москва – одна, другая, третья
1
Накануне, двадцать первого числа, Валентин Сергеевич не участвовал в юбилейных торжествах. Никто не пригласил бы на них его: человека, которого официально не было в живых уже более трех лет. И, когда Смышляев входил утром пятницы в свой кабинет, лишь это обстоятельство его и радовало: что ему не пришлось слушать, как произносят славословия в адрес Иосифа Сталина.
Декабрьским утром в кабинете царил полумрак, но Валентин Сергеевич не стал зажигать люстру. Включил одну лишь лампу у себя на столе. И в желтоватом круге света, который она отбрасывала, увидел чёрную папку из кожзаменителя с белой бумажной наклейкой на обложке: материалы по делу креста и ключа, которые он запросил ещё два дня назад. Да так и не нашёл в себе сил ещё раз их перечитать.
Дело это было теперь закрыто – по личному распоряжению Лаврентия Берии. И причину указали: в связи со смертью главного подозреваемого. Каковым посчитали Василия Петровича Золотарёва, тело которого удалось идентифицировать лишь по отпечаткам пальцев – столь сильно изуродованным оказалось его лицо, когда убитого доставили в Москву из поселка Кучино.
Именно он был объявлен палачом-имитатором, ведь Фёдор Верёвкин официально погиб ещё в декабре 1936-го. И никто живым его с тех пор вроде как и не видел. А честь ликвидации опаснейшего преступника, Золотарёва Василия Петровича, приписали участникам специальной группы НКВД, которую Берия отправил в Кучино по оперативной наводке.
Впрочем, вызвав Смышляева для приватной беседы, Лаврентий Павлович не стал наводить тень на плетень.
– Золотарёва устранил Николай Скрябин, – без обиняков заявил он. – Как ему это удалось – никто не понял. Участники спецгруппы такого потом понаписали в своих рапортах!.. Но и сам Скрябин погиб: ринулся зачем-то в горящую баню, где Бокий когда-то проводил свои церемонии. Потом, когда пожар удалось потушить, и завалы разобрали, нашли останки мужчины, не поддающиеся опознанию. Но на основании роста и телосложения погибшего медэксперт сделал вывод: это Скрябин и был. Кто это ещё мог быть?
Да и в самом деле – кто?
В душе Валентина Сергеевича теплилась крохотная надежда, однако излагать Берии свои предположения он, уж конечно, не стал. И сейчас должен был признать: смерть Скрябина принесла пользу всем, включая даже самого Николая. Все обвинения, выдвинутые против него ранее, были сняты. Его отец, хоть и горевал, но зато нисколько не пострадал из-за опалы, в которую его сын попал перед самой своей гибелью. На проект «Ярополк» не легло пятно. А Берия смог отрапортовать Хозяину, что старший лейтенант госбезопасности Скрябин погиб при исполнении служебных обязанностей. И – нет: он не был убит при попытке задержания.
Оставалась ещё, правда, следственная группа Скрябина. И вот с ней-то как раз возникли неясности. Во-первых, группу вроде как расформировали. Однако вышло так, что повод, указанный для этого, утратил силу: участники группы не вступали в преступный сговор со своим руководителем, поскольку тот, как выяснилось, никаких преступных действий не совершал. А, во-вторых, все, кто в группу Скрябина входил, пропали без вести тогда же, когда произошли события на бывшей даче Бокия. Нашлись свидетели, которые накануне того дня видели подчиненных Скрябина во дворе одного из старых домов на улице Герцена. Нашлась даже квартира, в которой они укрывались. Но ни Кедрова, ни Давыденко, ни Рязанцеву так и не удалось отыскать за те две с лишним недели, что прошли с момента их исчезновения.
И Валентин Сергеевич решил: время малодушничать прошло. Усевшись за стол, он раскрыл папку и подвинул её так, чтобы она оказалось в центре круга света от настольной лампы. Ему почти никогда не удавалось умышленно вызвать у себя ясновидение, но – если он когда и желал этого больше всего на свете, то именно сейчас.
2
Сперва никаких ощущений у него не возникало. Он перебирал документы в папке, перекладывал их справа налево и обратно, задерживая взгляд то на одном, то на другом. Однако ничего кроме протоколов, выписок и фотографий с мест преступлений перед собой не видел. А потом перед ним возникло то самое фото, которое он первым показал Николаю Скрябину – всего три недели назад, а казалось: века прошли. То был белый символ на тёмном фоне – то ли крест, то ли ключ. И при взгляде на него – сквозь него! – Смышляев начал вдруг видеть.
Поначалу это были картины словно бы далёкие, а потому – беззвучные. Он видел полноватого добродушного мужчину лет пятидесяти, одетого по моде начала XIX века; а рядом с ним, спиной к Смышляеву – но тот всё равно узнал его моментально! – стоял Николай Скрябин. На руках он держал, поглаживая, своего белого персидского кота – знаменитого на весь «Ярополк» Вальмона. Тогда как мужчина в платье XIX века что-то Скрябину говорил – с просительным выражением лица. Наконец, Николай кивнул и протянул котяру своему собеседнику, который принял его на руки почти с благоговением. И кот при этом никакого протеста не выказал – позволил повязать себе на шею синюю атласную ленточку, которую полноватый мужчина одной рукой вытянул из кармана своего камзола. Видно, загодя её приготовил.
А затем у Смышляева возникло чувство, что точка его обзора приблизилась к происходящему: до него стали долететь и обрывки произносимых фраз: «Позабочусь о котике вашем...», «Он – изменённый, ему тут вреда не будет...», «А вам бы с насущными делами пока разобраться...» Всё это произносил незнакомец, державший теперь на руках Вальмона. И Валентин Сергеевич не слышал, что говорил Скрябин – до того момента, пока тот не повернулся так, что стало видно его лицо, и не сказал человеку, который явно только-только вошёл в комнату:
– Вы не передумаете, Михаил Афанасьевич? Лара ведь оставляла записку Елене Сергеевне. Она поймёт, что там – не вы.
– Вот именно – она поймёт. Потому я и должен вернуться, – отвечал Николаю вошедший.
Он шагнул вперёд, так что тоже оказался в «кадре». И Валентин Сергеевич, вздрогнувший уже при звуке его голоса, едва не начал протирать глаза руками. Перед ним был его друг Миша Булгаков – которого жена четыре дня назад забрала из барвихинского санатория. А потом звонила Смышляеву – он передал ей свой номер телефона. И говорила совершенно немыслимые вещи: что дома сейчас – не Миша; но, возможно, это и к лучшему.
