Рыжий снова поглядел вниз. Коричневатые твари сидели на прежних местах: застыли в неподвижности, похожие на два еловых пня с бугристой, шишковатой корой.

Иванушка собирался метнуть кирпич Огурцову в лоб — не в полную силу: чтобы оглушить, а не убить. Однако это было до того, как в руке исправника возник револьвер. Нельзя было позволить Денису Ивановичу выстрелить. А при ударе в голову или просто при падении с крыши он мог нажать на курок непроизвольно. Так что купеческий сын пустил свой метательный снаряд по более низко траектории. Но зато уж вложил в бросок всю свою немаленькую силушку.

Кирпич шарахнул господина Огурцова по запястью правой руки, в которой исправник сжимал «Смит и Вессон». Денис Иванович взвыл от боли, выпустил оружие, и схватился за правую кисть — она вывернулась ниже рукава его кителя почти под прямым углом. А револьвер заскользил по конюшенной крыше, ухнул на землю, ткнулся в неё рукоятью, и — грянул выстрел.

Басурман снова заржал. Другие лошади, запертые в конюшне, присоединились к нему. Зина ахнула. А купеческий сын ощутил каменную тяжесть в желудке: решил, что пуля всё-таки угодила в ахалтекинца. Но — нет: гнедой жеребец очень бодро взмахнул головой, снова попытавшись сорвать уздечку с коновязи. Непохоже было, что он ранен.

— Бежим, скорее! — Иван снова сжал Зинину руку и повлёк девушку к калитке, что выводила к хозяйственным постройкам.

Но и на бегу он глаз не отводил от Огурцова, который сидел теперь на крыше, свесив ноги. И баюкал правую руку, словно младенца, прижимая к груди.

— Вы за это, господин Алтынов, ответите! — со слезой в голосе выговорил исправник, едва Иван и его невеста подбежали к передней стене конюшни. — Нападение на стража порядка вам с рук не сойдёт!..

— Вы лучше, сударь, своей рукой займитесь! — вместо Иванушки ответила ему Зина. — Волчьи укусы, как я посмотрю, на ней ещё не зажили?

Исправник, скрипнув зубами, одёрнул рукав на сломанном запястье. А купеческий сын подумал: «Повезло нам, что Огурцов не прошёл ещё весь цикл обращения! Иначе он взял бы, да и перекинулся в волка прямо здесь и сейчас!»

Но, раз уж этого не случилось, нужно было позаботиться о другом. Иванушка наклонился, подобрал с земли «Смит и Вессон». Конечно, заряды в полицейском револьвере были самые обычные, не серебряные. Но и такое оружие могло им пригодиться. И, к тому же, разоружив потенциального волкулака, Иван сразу почувствовал себя спокойнее.

Но, когда он подбирал упавший револьвер, со стороны гостиничных ворот послышалась вдруг какая-то возня. Кто-то шебаршился за их створками. Купеческий сын повернул голову и от неожиданности едва не выронил полицейский «Смит и Вессон».

— Так вот куда угодила та пуля… — прошептал Иван Алтынов.

В самом низу правой воротной створки, в паре вершков от земли, зияло круглое отверстие диаметром с бильярдный шар. И в этой дыре зеленоватым огнём светился глаз: снаружи к пробоине прижался зверь тёмной масти. На Иванушку он смотрел оценивающе, с расчетливой злобой.

— Дурной глаз, не гляди на нас!.. — зашептала Зина: она, несомненно, тоже заметила наблюдателя.

На того, впрочем, слова ведьминой внучки не произвели никакого впечатления: волчье око никуда не делось. А вот кое-кто другой на Зинины слова среагировал. Да ещё как!

— А-а-а! — заорал исправник, так и продолжавший восседать на крыше, а затем повторил свой истошный вопль — тоном выше: — А-а-а, прокляла меня, ведьма! Зрения лишила! Я ослеп, ничего не вижу! — И он прибавил несколько забористых непечатных выражений.

Иван и Зина посмотрели на Огурцова одновременно: тот перестал баюкать свою покалеченную кисть и левой рукой изо всех сил тёр себе глаза.

— Поостерегитесь, господин Огурцов! — Иван поднялся на ноги и сунул «Смит и Вессон» за брючный ремень. — Если бы не ваше увечье, я бы вам объяснил, какие слова стоит произносить в присутствие дам, а какие — нет.

— Я не проклинала его, Ванечка! — ошарашено проговорила Зина. — Даже и не думала!

Но купеческий сын лишь качнул головой, показывая: это не имеет значения. И снова обратился к исправнику сам:

— Настоятельно рекомендую вам, сударь, сидеть на месте и не шевелиться. Иначе, неровен час, вы сверзитесь с крыши и в довершение ко всему ноги себе переломаете. Скоро здесь появится люди, которые вам помогут. Хоть, может, и не стоило бы.

С тем Иванушка с Зиной от здания гостиницы и уехали: он — сидя в седле, она — пристроившись позади него, на крупе Басурмана. Ахалтекинец легко перемахнул через невысокую, аршина в полтора, ограду, что отделяла гостиничный сад от задних дворов Миллионной улицы. И беглецы поскакали к двухэтажному каменному строению, высокое заднее крыльцо которого они хорошо видели даже издали: к редакции газеты «Живогорский вестник».

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

За время сидения в лесу Татьяна Алтынова приучилась ловить все звуки, доносившиеся снаружи. Так что перестук подкованных копыт она услышала сразу, хоть доносился он явно откуда-то из отдаления. И звучал глуховато: лесные тропинки — это была не городская мостовая.

Женщина отложила столовые приборы, которые и так уже зеркально сияли. Прислушалась. Лошадь шла поначалу резвой рысью, но ход её начал вдруг стремительно замедляться. А потом — копытный стук и вовсе смолк: или наездник натянул поводья, или животина сама встала.

Медленно Татьяна Дмитриевна потянулась к одному из отполированных столовых ножей, взяла его в руки, попробовала на ногте большого пальца лезвие — оно оказалось не особенно острым. И, делая всё это, она не переставала вслушиваться в звуки за окнами дома. Не зря, как оказалось.

До слуха женщины внезапно донесся истошный кошачий вопль, перешедший в низкое, утробное гудение: ва-о-у-у-у-в-в! И тут же раздался громкий девичий возглас; но слов, которые выкрикнула неведомая девушка, Татьяна Дмитриевна разобрать не сумела.

Пару мгновений спустя вновь послышался топот копыт — более громкий и частый, чем был до этого. Кто-то явно рванул с места в карьер. А затем до ушей Татьяны Дмитриевны долетел шум иного рода: где-то поблизости почти в унисон завыли два зверя. И вряд ли это могли быть одичавшие собаки.

Когда за час до этого Иван и Зина подъехали к зданию, где находились и редакция уездной газеты, и городской архив, то обнаружили: на дверях обеих контор красуются замки. И та, и другая дверь выходили на высокое крыльцо, обращённое к задним дворам. На его ступени купеческий сын и его невеста взобрались верхом на Басурмане — решили не спешиваться: уж больно нехорошие звуки раздавались с Миллионной. И это был отнюдь не дрожек отдаленный стук, как у Пушкина в «Онегине». С улицы доносилось угрожающее ворчание, короткие звуки звериной грызни, цоканье когтей по брусчатке. Ясно было: волкулаки облюбовали не одну только площадь перед алтыновским доходным домом. И купеческий сын понадеялся только, что обыватели не рискнут сегодня высовываться на улицу — если догадаются выглянуть в окно.

Иван пустил Басурмана вверх по ступенькам крыльца не потому, что планировал стучать в закрытые двери. Все сотрудники здешних учреждений явно разбежались по домам: никто не стал бы запирать оставшихся внутри коллег. Однако ещё издали Иванушка и Зина разглядели, что к одному из дверных косяков пришпилен кнопкой большой белый конверт. И, когда они подъехали поближе, то смогли прочесть и чернильную надпись на нём, сделанную большими печатными буквами: Г-ну Алтынову в собственные руки.

— Свистунов, наверное, оставил мне записку, — предположил Иван. — А сам проявил здравомыслие: поспешил домой.

И записка внутри действительно обнаружилась. Но не только она одна: исписанный листок бумаги был канцелярской булавкой прикреплён к плотному пергаменту с изображённой на нём картой.