Наверное, так себя чувствует человек, когда с него живьем сдирают кожу. Я не успел закричать. Это быстро. Боль ушла, и пол зала начал стремительно падать вниз. На миг все исчезло, а потом я увидел далеко внизу залитый солнцем Кириополь. Прямо подо мной сияет шпиль храма, и имперские хризантемы колышутся под ветром где-то далеко внизу. Увидел? Так мог бы видеть человек, если бы все его тело покрылось глазами. Тысяча граней мира! Границы зрения расширились, за видимым диапазоном вспыхнули новые цвета.

Я растянулся по небу серебряным дымком, который так ужасал меня еще год назад и казался знаком гибели цивилизации. Поднялся выше и наконец собрался в шар. То существо, что росло во мне под человеческой оболочкой, вырвалось на свободу. Я сам стал этим существом.

И тогда я встретил других.

Стая цертисов парит высоко над землей. Для узнавания не нужно человеческое обличье. Но и имена не отражают сути. Старый друг Саша Прилепко, императрица Анастасия Павловна, гений и убийца Федор Тракль. Здесь другие звуки и другие имена, недоступные бессильной человеческой речи.

Я вышел из храма, по щекам текут слезы, в кулаке – императорское кольцо. Мама обняла меня, расплакалась.

– Артур? А Даня?

– Он ушел. Вот, велел передать Хазаровскому.

Я раскрыл ладонь, золотой феникс сверкнул на рубине.

– Он на Дарте, – сказала Джульетта.

– Я свяжусь с ним.

Интересно, что бы сделал с кольцом Даниил Андреевич, не имея на него никакого законного права? Наверное, носил бы на цепочке, как Фродо.

Что бы сделал с кольцом мой отец? Надел. Смеясь, презирая, глядя на солнце сквозь безделушку, означающую власть над пятью мирами.

– А что, Джульетта, были в истории шестнадцатилетние императоры?

Она с ужасом, удивлением и восторгом посмотрела на меня. Как только сочетаются столь разные чувства?

– Джульетта, ты очень красивая, – сказал я.

Я надел кольцо, полюбовался им на руке.

В мозг ворвался вихрь информации, я сел на ступени храма.

– Что с тобой? – спросила мама.

– Ничего.

Я узнал детали завещания императора.

Хазаровский отозвался сразу.

– Да, государь?

– Леонид Аркадьевич, император ушел в храм.

– Когда?

– Только что. Возвращайтесь.

– У тебя кольцо?

– Оно предназначено вам. Не пропадет.

– Спасибо, Артур. Ждите. Предупреди отца.

А то я сам не догадался!

– Привет, папа. Даниил Андреевич ушел в храм. Кольцо у меня.

– Это предложение?

Народ Кратоса никогда не примет в качестве императора бывшего тессианского сепаратиста. Что нам останется? Вернуться на Тессу, где Анри Вальдо станет вольным президентом вольной республики? Купить независимость за императорский символ? Может быть, и купим, только что с ней делать? Кем править: цертисами и детьми? И остаться при этом без поддержки метрополии.

Мой отец понимает это не хуже меня.

– Вряд ли, – говорю я. – Я предупредил Хазаровского.

– Встречу, – усмехается он. – И провожу до Кратоса. Все-таки соотечественник.

Власть автоматически перешла к Лео как принцу империи.

Я носил кольцо двое суток, пока оно не легло на узкую ладонь Хазаровского. Я заметил, что он снял все остальные перстни, которыми любил унизывать пальцы. На рояле играть такими руками.

– Это кольцо лучше смотрится в одиночестве, – сказал он.

За эти двое суток я узнал много нового, честно говоря, не предназначенного для меня, так что ждал Леонида Аркадьевича с некоторым внутренним трепетом. Но он не упрекнул меня, только попросил «особенно не болтать».

Меня осмотрела Людмила Георгиевна. Я так и не понял, имею ли я право называть ее бабушкой, но она явно приняла эту роль. Результаты удивительные. Течение Т-синдрома остановлено. Идет восстановление организма.

Она не понимает, как Даниил Андреевич этого добился, но сдвиг произошел сразу после нашего визита в храм.

– Но вряд ли ты выздоровеешь окончательно, – грустно сказала она. – Все очень далеко зашло.

Я пожал плечами.

– Ну подумаешь, стану цертисом.

– Я должна тебя предупредить, что возможна внезапная дезинтеграция. Если почувствуешь себя хуже – сразу ко мне.

Я кивнул.

А через неделю ушла в храм моя мама. Она очень боялась: не за себя, за меня. Я провожал ее, и она считала, что обряд может снова ускорить течение Т-синдрома. Но я настоял. В общем-то ее больше некому было проводить.

Ее опасения не оправдались, мне становится все лучше.

Она ушла днем, как отчим. Спустившись вниз, я сел на ступени храма, сорвал белую императорскую хризантему и долго крутил в руках, глядя на серебристый дымок над шпилем.

– Прощай, Джульетта!

Наконец я поднялся на ноги. На ступенях остались оборванные белые лепестки.

Леонид Аркадьевич допил кофе и аккуратно поставил чашечку с красным фениксом.

Улыбнулся.

— Ленечка, налить еще? — спросила Ирина Николаевна.

Все-таки не могу привыкнуть к тому, что императора называют «Ленечка». Его предшественник Даниил Андреевич Данин был для меня всегда Даниилом Андреевичем. И маминым другом, и императором. И последний полностью затмил первого. Я не воспринимал его как отчима, даже, когда они с мамой поженились, и называл «государь». Хотя мама, кажется, говорила «Даня».

Хазаровский предпочитает «Леонид Аркадьевич», потому как не на службе. Между прочим, он мой опекун. До совершеннолетия. А оно на Кратосе в двадцать один. Еще три года таких завтраков.

Что-то у меня прибавилось родственников с тех пор, как я остался сиротой!

Есть еще Людмила Георгиевна и Андрей Кириллович, родители отчима, взявшие на себя роль бабушки и дедушки. И у них Далия и Винсент пяти и девяти лет соответственно, их император Даниил Андреевич усыновил во время эпидемии, которую сам не смог пережить. Мелюзга, в общем. Кем они мне приходятся? Братом и сестрой? Или дядей и тетей?

У меня есть и настоящий отец. Но это совсем отдельная история.

— Да, полчашечки, — говорит император и с улыбкой смотрит на жену.

За завтраком семья обслуживает себя самостоятельно: наливает кофе, лопает круассаны и намазывает масло на хлеб. Для императора завтрак — это пятнадцать минут отдыха в день. Он терпеть не может, когда рядом кто-то стоит навытяжку, уставившись на императорский перстень.

Маринка безумно красиво откусывает круассан, малюсенький кусочек, я украдкой смотрю на нее. Как же можно так красиво есть! У нее темная копна вьющихся волос и умные карие глаза. В отца. Их с Ириной Николаевной часто принимают за ровесниц, хотя Маринка всего на три года старше меня.

— Артур! Не ешь меня глазами, — наигранно возмущается Маринка.

Двенадцатилетние близнецы Олег и Глеб прыскают со смеху.

— Ты очень вкусная, — говорю я.

И бросаю близнецам:

— Молчать, подростки!

Леонид Аркадьевич наслаждается моментом. Еще пять минут в кругу семьи! Потом все разбегутся: мы с Маринкой в Университет, близнецы — в лицей, он — везде и повсюду, и только Ирина Николаевна будет одна здесь обедать. А, может быть, и она куда-нибудь уходит, не знаю.

Я его понимаю. Мне всегда хотелось иметь такую большую семью. И чтобы все вместе собирались за столом.

Император допивает кофе.

Феникс краснеет на белом императорском фарфоре, чашечка тихо звенит по блюдцу.

— Леонид Аркадьевич, — прошу я. — У Вас не найдется для меня десять минут после завтрака?

— Хорошо, Артур. Я тоже хотел с тобой поговорить.

О чем, интересно?

Все встают. Близнецов уводит гувернантка. Хазаровский по-ангельски как-то, не сексуально совсем целует жену на прощание.