– Кому повезёт, у того и петух снесёт... – прошептал Фёдор Степанович с мрачной иронией, а затем вздрогнул от собственных слов: понял, кому в действительности они принадлежали.

4

Как только Николай Скрябин произнес кодовую фразу (строчку из пушкинских «Стихов, сочинённых ночью во время бессонницы»), Самсон Давыденко тут же опустил зеркало отражающей поверхностью вниз. Положил его на верблюжье одеяло, расстеленное на полу. Зеркало могло им ещё понадобиться, и к нему следовало относиться бережно. И тут же Скрябин и Кедров, которые только что напротив этого зеркала стояли, одновременно шагнули в разные стороны. Так они условились заранее – чтобы ненароком на зеркало не наступить. Лара предлагала просто набросить на него одеяло, но Николай сказал: в книге Агриппы говорится, что Spiegelнужно опустить стеклом вниз, чтобы устранить Doppelganger. И нарушать технологию уж точно не следует.

– Мы всё видели и слышали, – быстро сказала теперь Лариса Рязанцева. – Но мне нужно кое-что проверить!..

И она метнулась к одному из своих чемоданов. Там среди прочих её вещей был аккуратно уложен свернутый в трубку лист пожелтевшей плотной бумаги: карта господина Талызина, отображавшая другую Москву. Лара извлекла подаренную ей вещь, присела на край дивана, развернула бумажный свиток. А затем коснулась кончиками пальцев литеры «W» – будто придавленной, из-за чего девушка приняла её изначально за очертания изломанной московской улочки. И...

И с Ларой произошло вдруг нечто, никогда прежде не случавшееся. То, что она искренне считала исключительным даром таких особенных людей, как Николай Скрябин или Валентин Сергеевич Резонов, руководитель проекта «Ярополк».

Ей повезло, что она сидела, когда её накрыло видение. Иначе она, пожалуй что, рухнула бы на пол. Она словно бы покатилась со снежной горы, но – покатилась лишь мысленно. И, будто пласты мокрого снега, Лару стали облеплять со всех сторон чужие воспоминания.

Причём тот, кому эти воспоминания принадлежали, одновременно перед ней представал. И Лариса Рязанцева точно знала, кто это был: Петр Александрович Талызин, генерал-лейтенант и командир лейб-гвардии Преображенского полка. Тот, о ком Степан Талызин, подаривший ей карту, сказал: «Здесь никто не был. Здесь все – есть. А уж мой брат – тем более».

Лара будто воочию видела высокого темноволосого мужчину лет тридцати пяти, крепко сложенного, с темно-серыми глазами, во взгляде которых явственно читались возбуждение и напряженное ожидание. Черты его лица были красивыми и твердыми, хотя и обладали легкой неправильностью. Округлые скулы господина Талызина были чуть широковаты, а веки над светло-серыми глазами нависали излишне низко, так что взгляд этих глубоко посаженных глаз всё время казался испытующим и недоверчивым. Его предок, мурза Кучук, сын Тагай Ильдыза, в 1436 году прибыл из Золотой Орды в город Муром, чтобы служить князю Василию Темному. Да так назад и не вернулся, сделавшись основателем русского дворянского рода Талызиных. И, хоть от знатного ордынца Петра Александровича отделяло немало поколений,монгольская кровь его предка до сих пор давала о себе знать.

Лара понятия не имела, откуда ей стало известно всё это, но в достоверности пришедших к ней познаний она ни на миг не усомнилась.

Сразу было ясно, что господин Талызин состоит на воинской службе: его мундир Преображенского полка висел, тщательно вычищенный и отглаженный, на специальной распорке из красного дерева в его кабинете, где Петр Александрович сейчас и расположился. На верхней части распорки находились его треуголка и белый парик, который он явно снимал нечасто: его коротко стриженые черные волосы топорщились у него на голове жесткой щеткой. На той же распорке висела сейчас и его перевязь со шпагой, на эфесе которой красовался золотой, с красной финифтью Аннинский крест.

– Он получил этот крест от императора Павла – а потом вступил в заговор против него! – громко проговорила Лара, но не с возмущением, а скорее с печалью.

И в тот же момент кто-то взялся за бумажный свиток с другой стороны. Но не забрал его у Лары из рук. Она поняла, что это был Николай, лишь когда минуту спустя тот произнес – с нескрываемым удивлением:

– Не может быть!.. Хотя – почему не может? Если Семенов провернул в своё времятакое, то и он мог... А мне ведь раньше попадался его портрет, да я не опознал его без парика... Однако господина Талызина понизили: сделали вместо генерал-лейтенанта всего лишь капитаном госбезопасности!

Он издал смешок – такой знакомый Ларе. И всё, что происходило дальше, они наблюдали уже вдвоём.

5 декабря 1939 года. Москва

Май 1801 года. Санкт-Петербург

1

Николай Скрябин не мог припомнить, случались ли у него прежде столь ясные и определённые видения. Отчётливые, как эхо в горах.

Тот мужчина, которого Скрябин пару дней назад видел в чёрных фланелевых брюках и бежевом свитере, был сейчас облачен в совершенно иную одежду. В партикулярном жилете, надетом на белую батистовую рубашку с расстегнутым воротом, в панталонах с белыми чулками, он сидел на стуле, придвинутом к самому окну. И всматривался в смутные очертания домов за стёклами, по которым катились дождевые капли. Мужчина этот (Сергей Родионов? Петр Талызин?) явно пытался уловить те немногие звуки, что доносились с ночной улицы.

И Николай Скрябин даже в своём парном – на двоих с Ларой – видении моментально уразумел, где происходит дело. Как-никак, до семнадцати с половиной лет он жил в Ленинграде – в центре города. И улицу Степана Халтурина, бывшую Миллионную, он узнал сразу.

Всё было тихо; лишь ночные

Перекликались часовые;

Да дрожек отдаленный стук

С Мильонной раздавался вдруг…

Строчки из «Онегина» пришли Скрябину на ум не просто так. Всё, что они с Ларой созерцали, явно происходило в то время, когда жил Пушкин. То есть – больше ста лет с тех пор минуло. Но вот, поди ж ты: знакомец Скрябина, способный задавать вопросы демонам, оказался родом из той эпохи. И выглядел он тогда, если не принимать в расчёт старинное платье, почти так же, как теперь.

Скрябин – даже по тем немногим строениям, которые он мог видеть из окна, – понял, в каком здании происходит дело. Ливень сопровождался грозой – был май, судя по заоконному пейзажу. И, благодаря вспыхивающим зарницам, Миллионная в ночной час походила на подсвеченную софитами сцену. Молнии освещали её куда лучше, чем тусклые и немногочисленные фонари с единственной сальной свечой в каждом, что имелись на улице. И всё, что мужчина в старинной одежде созерцал за окном, показывало: точка обзора находится внутри знакомого Николаю Скрябину четырехэтажного здания: песочного цвета, с красной крышей и длинным фасадом, выходящим на Зимнюю канавку. Когда-то в нём располагались казармы первого батальона Преображенского полка, где квартировали офицеры и генералы лейб-гвардии. А сейчас там, в доме номер 33 по улице Халтурина, размещалось одно из подразделений войск НКВД.

По ракурсу открывавшейся картины ясно было: Петр Александрович Талызин, генерал-лейтенант и командир лейб-гвардии Преображенского полка, занимал квартиру в третьем этаже этого строгого, лишенного изысков здания, выстроенного по проекту архитектора Трезини. И господин Талызин явно ждал кого-то в гости той ночью.

К приходу гостей он, похоже, удалил из дому всех слуг. И теперь оставался один в своей квартире. Иначе с чего бы ему было вскакивать со стула (с очевидным намерением устремиться в переднюю – отпирать двери), всякий раз, когда с улицы доносился колесный перестук? Однако подъезжали всё время не к его дому. Один раз карета остановилась напротив особняка коллежского советника Альбрехта – Скрябин вспомнил фамилию государственного деятеля, владевшего этим зданием в самом начале XIX века. Другой раз чей-то экипаж проследовал мимо нынешнего дома 33 – в сторону Зимнего дворца. Однако чаще всего кареты и не доезжали до Преображенских казарм – останавливались где-то в середине Миллионной улицы.