– А что потом?

Самсон явно заинтересовался: наконец-то перестал кружить по комнате – тоже уселся за стол. И на сей раз ответил ему уже сам Николай:

– А потом пьяные заговорщики случайно императора убили. На престол взошел его сын – ставший Александром Первым. А Талызин ровно через два месяца после смерти Павла Петровича то ли умер от внезапной болезни, то ли покончил с собой. По крайней мере, так принято было считать.

– Только на деле, – тут же подхватила Лара, – генерал-лейтенант Талызин продал господину Озерову бесценный алкахест, невесть от кого полученный – предварительно испробовав его на себе. И обретя способность жить, не старея. А потом, судя по всему, пустился в бега с деньгами, которые ему передал Озеров.

«И где этот фрукт находился до недавнего времени – можно только гадать», – мысленно прибавил Николай. Они с Ларой вкратце уже поведали Самсону и Мише, какие вещи им открыла диковинная карта господина Талызина. Но сейчас Давыденко принялся выпытывать у Ларисы новые детали. А Николай вытащил из кармана пиджака и положил на стол блокнот с пружинным переплётом и карандаш, которые он всегда носил с собой. Сразу после разговора с Власиком он решил: нужно непременно посетить станцию Усово. Однако теперь у Скрябина возникли новые идеи. И, почти не слыша того, что рядом с ним говорили Лара и Самсон, он принялся летящей скорописью заносить в блокнот вопросы:

- Верёвкин = смотритель на станции Усово?

- Домик Озерова близ деревни Кучино = Дача Глеба Бокия???

- Крест на чаше = Экскалибур? Фантазия Озерова?

- Символ W: что означает, как попал на карту Талызина-Родионова?

На минуту он прервался, подумал: «Это "W" – прямо как на портсигаре Воланда в романе Михаила Афанасьевича!» А ещё – ему припомнилось другое название w-образного символа, помимо того – ленкавица – которое упоминала Лара, говоря о талызинской карте. Абданк – вот как ещё этот символ именовали. Он присутствовал на гербе у многих дворян польского происхождения. А выяснил это Николай Скрябин минувшим летом. Случайное это было совпадение или нет, но пресловутый Абданк являлся частью фамильного герба Владислава Сырокомли. Белорусско-польского поэта – автора баллады «Почтальон», преобразованной затем Леонидом Трефолевым в знаменитое «Когда я на почте служил ямщиком...» Несчастная и ужасающая Ганна Василевская мгновенно пришла на память Николаю, и он сделал новую запись в блокноте:

Абданк = Сырокомля = Пробуждение оккультных сил???

Но тут вдруг Миша Кедров отвлекся от изучения старинного листа бумаги – громко произнёс:

– На этой карте улица Герцена обозначена как Большая Никитская. А мы, по-моему, находимся сейчас рядом с тем местом, где на карте нарисованы маленькие ворота в виде арки. И я не думаю, что это – та подворотня, куда выходит наша квартира.

И тотчас же, словно кто-то его слов дожидался, в дверь квартиры из этой самой подворотни кто-то начал часто и нетерпеливо стучать. Уж конечно, электрического дверного звонка в бывшем жилище дворника не имелось.

Лара чуть не выронила чайную чашку – с громким звоном опустила её на блюдце. Миша и Самсон вскочили на ноги, поглядели на Николая вопросительно. И даже Вальмон, пробудившись, вскинул лобастую башку в своей корзинке.

Скрябин поднялся из-за стола, сделав знак Ларе, чтобы она оставалась на месте. А Давыденко и Кедрову показал, чтобы они шли за ним. И, вытащив из наплечной кобуры «ТТ», шагнул в крохотную прихожую.

Стук между тем повторился. А затем снаружи донесся негромкий мужской голос: незваный гость явно говорил, поднеся губы к самой замочной скважине:

– Скрябин, впустите меня! Неровен час кто-нибудь заметит, что я здесь топчусь! Да и холодно сейчас очень...

И голос это Николай тотчас узнал: слышал его совсем недавно, хотя тогда он звучал с иными интонациями.

Шагнув к двери, Скрябин нешироко её приоткрыл. И тут же внутрь бочком проскользнул высокий мужчина: с непокрытой головой, не по сезону облачённый только лишь в бежевый свитер и чёрные фланелевые брюки. Николай тотчас закрыл за ним дверь, запер её и только потом повернулся к вошедшему:

– А я-то предполагал, что вы сейчас смотрите сны в камере на Лубянке, Сергей Иванович! Или, может вас всё-таки стоит называть Петром Александровичем?

– Когда на Лубянке обнаружат моё отсутствие, уже не будет иметь значение, как меня называть. – Ночной гость вздохнул, поморщился. – Но, может, у вас найдётся что-нибудь для согрева? Чай, кофе? Или что-то покрепче? Наверняка вам захочется узнать, как я тут очутился. А говорить, когда зубы стучат от холода, трудновато.

И он окинул взглядом их всех; даже Лара, держа на руках Вальмона, вышла в прихожую.

А Николай повернулся к Мише:

– Ты, кажется, спрашивал про ворота? Я думаю, сейчас генерал-лейтенант Талызин нам всё о них поведает. Как бы он сюда попал, если не через них?

И незваный гость принял эти слова как должное. Только кивнул, а потом произнёс – голос его звучал так, словно у него и вправду зуб на зуб не попадает:

– Насчёт ворот – вы угадали, Скрябин! Но я в жизни вас не отыскал бы, если бы здесь не оказалась одна моя вещь. Которую кто-то из вас сумел активировать. Хотя нет – когда я учился в Германии, в школе герцога Карла, мы использовали другой глагол: wachrufen.

– То есть: пробуждать, воскрешать, – тут же перевёл с немецкого Николай.

А Лара воскликнула:

– Так вот что означает «W» на вашей карте!

И, похоже, даже Вальмона напугала своим возгласом. Котофей вывернулся у неё из рук – с мягким шлепком спрыгнул на пол; а потом, демонстративно игнорируя людей, что набились в прихожую, как сельди в бочку, потрусил обратно в комнату.

Декабрь 1939 года. Москва

Декабрь 1800 года. Санкт-Петербург

1

– Ну, и к чему вся эта неметчина? – проворчал Самсон, когда они все пятеро (шестой – кот) с превеликим трудом разместились в лишенной окон комнате.

Лара сидела на кровати, и на коленях у неё устроился дремать Вальмон. Кедров и Давыденко притулились рядышком на диване. А Скрябин и Родионов-Талызин расположились друг напротив друга за столом. Лару и Самсона Николай уже представил ночному гостю, а Мишу Кедрова тот и сам хорошо помнил.

– Теофраст Бомбаст фон Гогенхайм, прозванный Парацельсом, был немец, – ответил Скрябин Самсону. – И Агриппа Неттесгеймский – тоже.

А потом Николай будто воочию увидел отпечатанные на машинке строки из романа Михаила Афанасьевича:

«– Вы немец? – осведомился Бездомный.

– Я-то?.. – переспросил профессор и вдруг задумался. – Да, пожалуй, немец... – сказал он».

Так что старший лейтенант госбезопасности Скрябин чуть было не ляпнул: «И сам дьявол тоже считал себя немцем». Да вовремя прикусил язык. Что-либо говорить о романе Булгакова в присутствии своего визави, которому он ни в малейшей степени не доверял, Николай уж точно не планировал.

А их ночной гость между тем пил маленькими глотками кофе с коньяком, чашку с которым перед ним поставила Лара. И, когда Николай упомянул про алкахест, мрачно усмехнулся:

– Никому из своих владельцев это вещество ничего хорошего не приносило.

– Знаю, – кивнул Скрябин. – Сам Парацельс из-за него и погиб.

– А вам-то об этом откуда известно? – удивился бывший генерал-лейтенант.

Николай мог бы ему рассказать, как четыре с половиной года назад столкнулся с валлийским колдуном Симмонсом, который за счёт алкахеста продлил свою жизнь на несколько веков. И ради обладания этим эликсиром Парацельса погубил. А сам потом, сделавшись Григорием Ильичом Семеновым, на какое-то время возглавил проект «Ярополк». Но – благодаря Скрябину пробыл на этом посту не особенно долго. Однако сейчас не время было предаваться воспоминаниям. И Николай проигнорировал вопрос Родионова-Талызина – сказал: