– Держись за ветку обеими руками – как можешь крепко! – велел ей Иван.

И Зина в который уже раз удивилась этому его новому тону: твёрдому, не предполагающему возражений. И снова ей страшно захотелось спросить своего Ванечку, что тот имел в виду, когда упомянул про десять лет. Но купеческий сын, велев ей крепче держаться, сразу же устремил свой взор вниз. И Зина вслед за ним стала глядеть в ту же сторону.

Дождь почти перестал, и только редкие капли шлёпали теперь по дубовым листьям. А фонарь, оставленный Иваном на земле, всё ещё продолжал гореть. Так что сама Зина, Иван и, несомненно, Эрик могли ясно видеть, что происходило сейчас внизу.

Там, почти точно под дубом, на который они все трое влезли, соединились Сцилла и Харибда. Правики и левики, которые до этого только нарезали сходящиеся круги, теперь не просто сошлись вплотную. Они сшиблись, как древнеримские гладиаторы на арене. И падали на землю там и сям, сбиваемые с ног своими неживыми соплеменниками, которые, впрочем, зачастую повторяли их участь. Теряли равновесие при соударении с другими умирашками или же валились под напором более крупных, чем они сами, созданий. Всех, кто падал, тут же начинали затаптывать – вминать в размокшую землю. И уже через минуту траву под дубом почти сплошь покрыл гнусный ковёр из раздавленных мертвецов.

Некоторые из них продолжали шевелиться, подёргивали руками и ногами, явно порываясь подняться. Но стоило чьей-либо ступне продавить им голову, тут же затихали. Увы, и на фонарь с единственной свечкой кто-то из умирашек тоже вскоре наступил. Зина услышала хруст стекла, и на несколько мгновений перестала видеть что-либо вообще – из-за контраста наступившего мрака с тусклым, но всё же освещением. А когда Зинины глаза чуть-чуть привыкли к темноте и девушка смогла различать очертания силуэтов внизу, ей сделалось ясно: правики и левики, продолжая своё коловращение, движутся дальше. Отступают от старого дуба. И круги их постепенно начинают отдаляться один от другого.

– Мы должны слезать! И немедленно! – Иван Алтынов прикоснулся было к плечу Зины, но тотчас отдёрнул руку, словно обжегшись, и дальше говорил слегка сдавленным голосом: – Пожалуй, это хорошо, что земля внизу теперь не твёрдая. Ведь нам придётся прыгать, а света у нас больше нет. Одна надежда на него. – И он потянулся к рыжему коту – вероятно, с намерением спустить его вниз.

Однако Эрик не стал этого дожидаться – спрыгнул с дерева сам. Что ему была высота в две с половиной сажени? Крутанувшись на месте, Рыжий молниеносно огляделся по сторонам. И по кошачьему силуэту, который смутно обрисовался во тьме, Зина поняла: Эрик запрокинул башку и смотрит сейчас прямо на них с Ванечкой. Явно давая понять, что время дорого и долго их ждать он не станет.

Отец Александр Тихомиров вернулся из своей пастырской поездки, когда время уже перевалило за полночь. И не удивился тому, что в его собственном доме на Губернской улице ни одно окошко не светится. Ничего иного он увидеть и не ожидал. Его дочь давно уже должна была улечься спать – у них заранее было уговорено: если отец допоздна задержится, она его возвращения дожидаться не станет.

Однако протоиерей, сходя со своей брички, которой он сам же и правил всю дорогу, не сумел разглядеть ни одного огонька и на всей Губернской улице. Только в отдалении – там, где на пересечении Губернской и Пряничного переулка стоял дом купца Алтынова – желтели освещённые окна. Похоже было, что все соседи протоиерея спали сейчас непробудным сном. Что казалось весьма странным, если принять во внимание отгремевшую только-только грозу. При таких громовых раскатах, а паче того – при таких высверках молний, какие отец Александр наблюдал всю дорогу, мудрено было бы забыться сном.

Впрочем, размышлять об этом прямо сейчас священнику не хотелось. Он весь промок насквозь в своей не имевшей козырька бричке и полагал необходимым как можно скорее переодеться, чтобы, чего доброго, не схватить простуду. Но сперва ему нужно было распрячь лошадь, завести её в конюшню и задать ей овса. Обычно священнику помогал с бричкой приходящий работник, живший в соседнем доме, и батюшка даже постучал несколько раз к нему в окошко и окликнул по имени. Но никто не отозвался. Всё указывало на то, что соседи его и вправду крепко спят – их не добудиться.

Протоиерей вздохнул, взял лошадь под уздцы и собрался уже завести её во двор, чтобы там собственноручно распрячь. Да так и застыл на месте, поскольку случайно поглядел в ту сторону, где располагался Духовской погост со Свято-Духовским храмом.

В первый момент священник решил: зрение его обманывает. Да и потом, Губернская улица была почти вся погружена во мрак. Лишь два фонаря, прикреплённые к бричке отца Александра, давали какое-никакое освещение. В их неярком свете ему и предстала картина, ошеломившая его куда больше, чем недавняя гроза. И даже больше, чем непробудный, необъяснимо крепкий сон всех его соседей.

Эти фигуры, которые двигались сейчас в его сторону, – они просто не могли являть собой то, о чём он подумал. Такого просто не могло быть.

Чтобы спуститься с ветви старого дуба, Ивану и Зине пришлось прыгать. И, конечно же, Иван спрыгнул первым, почти чудом сумев приземлиться на ноги. Впрочем, как он и думал, почва внизу отнюдь не была твёрдой – и ливень размочил её, и ходячие мертвецы добавили ей грязевой слякоти своими раздавленными телами. Так что расшибиться всерьёз даже при неудачном падении вряд ли здесь было бы возможно.

– Прыгай! – крикнул он Зине, быстро оглядевшись по сторонам. – Я тебя поймаю!

Во мраке трудно было рассмотреть что-то определённое, но всё-таки Иван понадеялся, что правики и левики продолжают сейчас своё коловращение на некотором расстоянии от них с Зиной и Эриком. Рыжий не убежал – застыл в напряжённой позе у ног своего хозяина, нервно отмахивал вправо-влево пушистым хвостом и явно вслушивался в то, что происходило в ночи: уши его стояли топориком. Но похоже было, что котофей, как и сам Иван, не слышит тех звуков, которые предваряли приближение восставших покойников, – сиплого посвиста, который издавали их мёртвые глотки.

Зина не заставила просить себя дважды – сползла с ветки, держась за неё обеими руками, а потом спрыгнула. И её белая батистовая юбка мелькнула в воздухе, надувшись колоколом. Иван поймал девушку у самой земли, крепко ухватив её за подмышки. И ощутил, сам себя стыдясь, горячую мягкость её груди и скользкую гладкость кожи под мокрым платьем. Но он тут же поставил девушку на ноги. Так что она, по счастью, не успела заметить того краткого смятения, которое испытал Иван.

Эрик Рыжий, словно бы только этого момента он и дожидался, тут же сорвался с места и помчал к воротам погоста. А его хозяин крепко сжал руку поповской дочки, и они вдвоём устремились за рыжим котярой следом.

Иван и сам не помнил, как они добежали до чугунных ворот. Эрик мгновенно ввинтился между двумя прутьями с острыми навершиями на концах и выскочил наружу. А Ивану пришлось ещё разматывать цепь, соединявшую створки ворот. Но и тогда он ладонь Зины не выпустил: действовал одной свободной рукой.

Ворота распахнулись, выпуская двух людей за пределы погоста. И после этого купеческий сын не поленился – вернул цепь на прежнее место. Он планировал вскоре возвратиться сюда и совсем не жаждал, чтобы к его возвращению кладбищенские обитатели разбрелись кто куда. Это уж никак не согласовалось бы с тем, что он замыслил.

Но, едва выбравшись на дорогу, что вела к погосту, они с Зиной оба осознали, что бежать больше не могут – просто упадут, если попробуют это сделать. И, по-прежнему держась за руки, они не побежали – побрели по Губернской улице: прочь от страшного места, где мертвецы расхаживали кругами по раскисшей земле. Эрик Рыжий, который явно вымотался ничуть не меньше, чем его люди, так жалобно мяукал у ног Ивана, что тому пришлось поднять кота с земли и сунуть себе за пазуху. И только рыжая кошачья голова высовывалась теперь из горловины Ивановой рубахи.