– Только в ворота не выходи! – закричал ему вслед его товарищ.

Но первый городовой лишь вскинул на бегу руку – дескать, сам понимаю.

Господин Левшин громко стенал, лёжа на земле. Но Зина не была уверена, что именно вызвало его стенания: полученные при падении травмы или горе от ужасной, необъяснимой гибели его любимицы Тельмы. Да и не особенно это волновало девушку в тот момент. Быстро повернувшись, она открыла корзину с едой, которую им дали в дорогу, и выхватила оттуда большое яблоко – не червивое, к счастью. Хотя это не имело значения для того эксперимента, который ей нужно было немедленно поставить.

С яблоком в одной руке, подобрав подол платья другой рукой, Зина соскочила с линейки. И припустила по аллее вперёд.

– Стойте, барышня! – Зина услышала, как у неё за спиной второй городовой, тоже сошедший наземь, с тяжёлым топотом устремился за ней следом. – Я ж говорю: нельзя в ворота!..

Но куда ему было до Зины – с его-то слоновьей поступью! Да и не к воротам бежала дочка священника. Она перепрыгнула через невысокое ограждение аллеи, сделанное из скруглённых железных прутьев, и по иссохшей траве помчала к чугунной ограде усадьбы. Ещё на бегу она отвела назад руку с яблоком – сделала широкий замах. И, когда до ограды оставалось не более полутора саженей, швырнула яблоко поверх чугунных прутьев – так сильно, как только могла.

Неизвестно, как далеко оно улетело бы при обычных обстоятельствах – если бы на его пути не возникло никакой преграды. Однако теперешние обстоятельства вряд ли могли бы считаться обычными. Переброшенное через ограду яблоко и аршина не успело пролететь, когда его словно бы размазало по невидимому печному противню, который стоял вертикально. И тотчас же в воздухе возник отчётливый запах горелой шарлотки.

Зина услышала, как за спиной у неё, натужно дыша, остановился городовой, только теперь её нагнавший. Он явно понял то же, что и она сама.

– Стало быть, – выговорил он, – и через ограду перебраться нельзя… – А потом прибавил, повторив вопрос Николая Павловича: – Да что же это такое, барышня?..

20 августа (1 сентября) 1872 года. Воскресенье

Ещё не зная о том, что он уже опоздал, Иван Алтынов собрался в дорогу так быстро, как только мог. Хоть и отдавал себе отчёт: доверять Зининой баушке у него нет никаких оснований. Вообще – никаких. Но как он мог не поехать с ней, когда она сказала ему сегодня:

– Нам с тобой, Иван Митрофанович, надобно срочно отправляться к Зине. Я знаю: там дурное стряслось.

Он стал допытываться у Агриппины Федотовой, что именно она знает? Какие именно события произошли в Медвежьем Ручье, куда услали её внучку? И почему она, Агриппина Ивановна, не воспретила своей дочери Аглае отправлять туда Зину, если знала, насколько неблагополучно там обстоят дела? А ещё: каким образом Агриппина Федотова сумела так быстро вернуться в Живогорск, который она поспешно покинула всего пару дней назад?

Однако из всех своих вопросов он получил ответ лишь на последний.

– А с чего вы взяли, Иван Митрофанович, что я отсюда уезжала? – Агриппина Ивановна вновь изменила тон и манеру речи, как делала непрестанно. – Я всё это время находилась к вам ближе, чем вы могли себе представить.

И купеческому сыну оставалось только зубами скрипнуть от досады. Он понял: его маменька, Татьяна Дмитриевна, спрятала свою бывшую служанку и многолетнюю конфидентку здесь, в доме на Губернской улице. А он, олух, ни о чём не догадался! Вот уж воистину: самое тёмное место – под фонарём…

Ну, а на все прочие вопросы Агриппина Федотова отвечала одинаково:

– Обо всём расскажу по дороге!

Ехать на поезде означало бы – путешествовать кружным путём. Добираться пришлось бы не меньше, чем полдня. Тогда как напрямую от Живогорска до Медвежьего Ручья было всего шестьдесят вёрст. И купеческий сын решил: они возьмут алтыновскую тройку, которая за полтора часа домчит их до усадьбы. Правда, Иван править тройкой умел плохо, а оставить маменьку без кучера он не мог. Так что пришлось назначить садовника Алексея, имевшего опыт по кучерской части. Тот пошёл готовить тройку в дорогу, а чёртова бабушка тем временем улизнула куда-то. Сказала только, что ей нужно и для себя кое-что прихватить в дорогу. И что она придёт прямо к моменту отъезда.

А пока тройку закладывали, пока купеческий сын прикидывал, сколько денег ему нужно взять с собой, да горничная укладывала его вещи, да сам Иван писал записку маменьке, не имея желания видеться с нею лично, Эрик Рыжий снова впал в помешательство. Кот не просто путался у хозяина под ногами – он буквально шагу не давал ему ступить. И беспрерывно орал. От его душераздирающих воплей у Иванушки даже голову начало ломить.

– Ну, ладно… – пробормотал он, взял в столовой большую корзину с крышкой, предназначенную для пикников, вытряхнул оттуда всё, кроме клетчатого шотландского пледа, и поставил плетёную емкость перед котофеем. – Ты, что ли, тоже попутешествовать желаешь?

Кот моментально, одним махом, в корзинку запрыгнул. И тут же примолк – перестал наконец вопить. Впрочем, если он и собирался путешествовать, то явно на собственных условиях. Свою лобастую башку он положил на край корзины, так что закрыть крышку не было никакой возможности. И сидел так, пока Иван не взял саквояж со своими вещами в одну руку, корзину с котом – в другую и не спустился на крыльцо дома.

На улице поджидала тройка, в которой успела уже устроиться Агриппина Ивановна; в ногах у неё стоял объёмистый баул. Она глянула на корзинку с котом и коротко кивнула: то ли иронию выразила, то ли удовлетворение.

Зина так и стояла возле чугунной усадебной ограды – не сдвинулась с места после того, как эксперимент с яблоком потерпел поражение. Уже и городовой, нагнавший её давеча, пошёл помогать своему товарищу, который вытаскивал из упавшей «эгоистки» господина Левшина. Уже и Николай Павлович передал служителям порядка несколько льняных салфеток из корзинки со снедью, говоря: «Вот, перевяжите ему пока голову этим». Из чего следовало: титулярный советник при падении расшибся в кровь. Уже и кучер Антип звал Зину, крича ей: «Возвращайтесь в линейку, барышня! Сейчас поедем обратно в дом!» А Зина всё глядела, не отрываясь, наружу – за ограду. Туда, где краснели ягодами кусты боярышника – которые теперь оказались всё равно что на Луне. И где лёгкий ветерок вздувал маленькие пылевые вихри над грунтовой дорогой, что вела к усадьбе. Дорогой, которая оказалась даже не как на Луне, а словно бы где-то на Марсе.

Мимолётно Зина отмечала, что ветерок, носившийся за пределами усадьбы, возле ограды утрачивал всю свою силу. Иссякал, будто наталкиваясь на некое препятствие. Но отмечала она это скорее машинально. Главное, на чём внимание её было сосредоточено: делать вдох, втягивать в себя раскалённый воздух, а затем его выдыхать. Эти вдохи и выдохи получались у неё частыми и неглубокими. Но и ради них Зине приходилось хватать воздух ртом и напрягать все свои силы. В груди у неё кололо, а перед глазами мелькали разноцветные пятна.

Ей было ясно: неведомая огненная сила заперла их тут. Почему, за что – это был иной вопрос. Но не вызывало сомнений: попытайся кто-то из них выйти из усадьбы наружу – и с ними случится то же самое, что и с лошадкой Тельмой. Беглецам даже не придётся жариться заживо – они просто сгорят. Моментально. Обратятся в прах и пепел.

Зина могла бы тешить себя мыслью, что всё происходящее ей только мерещится. Или что она просто сошла с ума. Однако даже такого утешения она себе позволить не могла. Ибо все, кто находился сейчас перед воротами усадьбы, явно созерцали ту же картину, что и она сама.

– Мы возвращаемся, дорогая! Садитесь в линейку! – На сей раз её позвал Николай Павлович.

При звуке его голоса Зина вздрогнула и отшатнулась от чугунной ограды – к которой она, оказывается, наклонялась всё это время. «Да, я иду!» – собралась уже крикнуть девушка. И тут со стороны недосягаемой грунтовой дороги донёсся вдруг глуховатый перестук копыт.