Фрагмент резьбы на алтаре представлял собой фигуры двух женщин. Телосложеньем они отличались почти одинаковым, но поза, в которой их изобразили, не оставляла сомнений: одна из женщин производила на свет другую. «Мать» лежала, широко раскинув ноги, а «дочь» вылезала у неё из промежности, и её тело наполовину – от головы от пояса – уже находилось снаружи. Рядом расставлены были какие-то предметы – не то посуда, не то странной формы светильники. А чуть в стороне от роженицы и её дитяти, головами к ним, лежали навзничь с десяток человек. От них исходили непонятные волнистые линии, завершавшиеся в области вздувшегося чрева «матери».

– Прямо ведьмовское пособие по акушерству… – прошептал Николай.

Распрямившись, он подошел к центру алтаря, отыскал в кармане пиджака десятикопеечную монетку и бросил её в колодец. Но никакого звука, который указал бы на то, что гривенник достиг дна, снизу не донеслось.

– Ладно, – сказал Скрябин, поворачиваясь к своим спутникам, – обходите поляну – идем искать Дениса!

4

Сержант госбезопасности Бондарев, ослепленный и опозоренный, найден был товарищами возле перекрученной сосны, от которой он так и не решился отойти: сидел, прислонясь к ней спиной. Следы на мягкой после дождя земле привели прямо к нему.

– Бондарев, какого ж ты лешего… – набросился было на него Самсон, но, когда бывший муровец повернул к нему свое лицо, осекся на полуслове.

– Я ж говорил вам: проклятие... – прошептал Петраков.

Засохшая черно-коричневая грязь превратила в колтун коротко стриженные каштановые волосы Дениса. Потеки грязи пятнали покрывали всю его одежду. А лицо бывшего муровца, и более всего – область глаз, – покрывала в точности такая же пленка, какую Скрябин видел на каменном алтаре.

– Товарищ Скрябин, вы здесь? – спросил Денис. – Простите меня, товарищ Скрябин: я обманул вас и нарушил ваш приказ.

– Видишь что-нибудь? – спросил Николай, морщась от сочувствия к бедолаге.

– Даже солнечного света не вижу... Так что – солнцезащитные очки мне больше не понадобятся. – Денис попытался засмеяться, но вместо этого издал какой-то каркающий звук.

– Погоди делать выводы, – сказал Скрябин. – Вода у кого-нибудь с собой есть?

Фляга с водой нашлась у Эдика. И Николай, смочив в воде носовой платок, положил его Денису на лицо. А когда грязь немного отмокла, принялся оттирать её с лица своего подчиненного. Бондарев слегка подвывал при этом – но скорее от страха, чем от боли.

– Похоже, – сказал Николай, – я знаю причину твоей, Денис, слепоты. Удивляюсь, как ты сам ничего не понял.

Все остальные подошли поближе и вгляделись в почти полностью очищенное лицо бывшего муровца.

– Ёшкин кот! – воскликнул Самсон. – Да у него глаза закрыты! Их ему так и залепило этой грязюкой – в зажмуренном виде!

– Ну да, – кивнул Скрябин, – Денис, как видно, успел прикрыть глаза, когда ему плюнуло грязью в лицо. А сквозь веки его тем светом ослепить не могло.

– А вы откуда знаете про свет, товарищ Скрябин? – спросил вконец ошарашенный Денис.

Николай не ответил ему – прижал его голову к стволу сосны и словно бы вцепился взглядом в черно-коричневые «бельма» на его глазах. И вот – буро-коричневые наслоения стали вдруг сами собой приподниматься над веками Бондарева, как будто раздувались два грязных пузыря, а потом оба одновременно лопнули. И Денис выдохнул, разлепив наконец-то ресницы:

– Вижу вас, товарищ Скрябин… Вы – как в тумане, но я вас вижу…

Николай только коротко кивнул, будто ничего иного и не ожидал. А потом склонился к его уху и шепотом задал Денису два вопроса. В ответ на первый из них Бондарев назвал имя, услышав которое, Скрябин изумленно вскинул брови. А в ответ на второй Денис проговорил со вздохом:

– Соляную кислоту… Я взял её у ветеринара Куликова. Он ведь по совместительству ведет химию и биологию в школе, вот и принес мне склянку из химического кабинета.

И они все двинулись в обратный путь.

Когда они проходили через село, Николай на время отделился от остальных. Во-первых, он заглянул к Ларе в здание сельсовета и выяснил, что девушке для завершения изысканий нужно еще как минимум три часа времени. А, во-вторых, зашел на почту, которая работала даже в воскресный день, и отбил телеграмму в райцентр.

5

С момента возвращения из леса прошло около двух с половиной часов, и все представители следствия – включая частично реабилитированного Петракова – расположились в школьном спортзале. Они уже основательно перекусили в буфете, а перед тем Скрябин успел даже побриться и немного вздремнуть, хотя он и вернулся в школу позже остальных.

И вот теперь Григорий Иванович вкратце (без упоминания ритуала с саванами) пересказывал коллегам Скрябина всё то, что прежде говорил ему самому. Николай слушал его вполуха; а едва он закончил, обратился к Давыденко:

– Для тебя, Самсон, будет важное поручение. Будь добр, пригласи к семи часам вечера в сельсовет всех, кто значится в этом списке. – Он протянул ему листок бумаги, на котором заранее написал несколько имен. – Ну, и конечно, все присутствующие должны быть там в это же время.

А затем он снова отправился к Ларе – прихватив с собой прибор правды.

Девушка по-прежнему сидела за маленьким столиком в сельском «архиве»: небольшой кладовке со стеллажами, уставленными пыльными гроссбухами и папками. И лицо её выражало изумленное понимание.

– Вот она – суть всего, здесь происходящего! – воскликнула она, едва завидев Скрябина. – Quinta essentia! Недостающий пятый элемент! – И она с торжеством взметнула руку, в которой сжимала листки со своими записями.

Николай взял их у неё, бегло проглядел – и коротко кивнул: это было именно то, о чем он думал.

– Спасибо вам, – сказал он. – Вы очень помогли мне. А сейчас возвращайтесь домой и до вечера отдыхайте. Я жду вас вместе с Варваркиными тут, к семи часам.

И девушка ушла – утомленная настолько, что даже не стала расспрашивать Скрябина ни о чем. Он отпустил её с легким сердцем: солнце давно миновало точку зенита, и на сегодня она была в безопасности.

А ему самому до семи часов вечера требовалось еще проштудировать сделанные Ларой записи.

28 мая 1939 года. Вечер воскресенья

1

Из архивной комнатки Николай захватил не только Ларин блокнот, но и несколько метрических книг, между страницами которых белели полоски бумажных закладок. А в один из гроссбухов он вложил некий металлический предмет, тоже позаимствованный из архива. И все это – вместе с прибором правды – перетащил к месту вечерней сходки, в «зал заседаний»: просторную комнату, располагавшуюся через коридор от отделения милиции. Совершая все эти приготовления, он почти неосознанно насвистывал себе под нос мелодию из фильма «Дети капитана Гранта»: А ну-ка, песню нам пропой, весёлый ветер...

Тем временем приглашенные стали потихоньку подтягиваться в здание сельсовета. И за пять минут до семи часов вечера все они расселись на длинных скамьях, в несколько рядов стоявших в зале. Подчиненные Скрябина: Давыденко, Денис Бондарев (часто и напряженно моргавший), Эдик Адамян и Женя Серов – заняли места в последнем ряду вместе с Петраковым. Впереди них расположились макошинские жители: едва успевший опамятоваться ветеринар Куликов; колхозный парторг Сурков; Антонина Кукина, жена находившегося в больнице председателя колхоза; и, конечно же, старики Варваркины.

Отдельно от всех, сбоку у стены, притулилась на скамье Лариса – наверняка только что вставшая с постели: с красным зигзагом от подушки на щеке.

Николай сидел за столом лицом к собравшимся, одной рукой опираясь на бедро. Перед собой он разложил на столе толстые архивные тома и пристроил сбоку раскрытый ящичек с хронометром. А ровно в 19.00 поднялся, оглядел присутствующих и произнес – не без доли театральности: