И едва Зина успела вспомнить о болотах, как ноги её словно бы и вправду погрузились в подобие неглубокой топи. Девушка снова поскользнулась, вскрикнула, но Ванечка держал её крепко, не позволил ей потерять равновесие. Тем не менее бег им пришлось замедлить. И, вероятно, только это их и спасло.

Эрик Рыжий внезапно резко метнулся вбок – влево. А потом совершил разворот и помчал назад, к Зине и её спутнику. Прямо возле них раскинул мокрые ветви гигантский дуб, и котофей в мгновение ока взобрался по его стволу вверх, будто взлетел. Саженях в трёх над землёй, где от ствола отходила толстая ветка, Рыжий остановился, улёгся на облюбованную ветку брюхом и свесил вниз круглую башку. Глаза кота сияли, отражая свет фонаря, и походили на два маленьких зеркальных колодца.

– Что это с ним? – изумилась Зина.

И только потом догадалась посмотреть вниз. Но лучше бы она и не смотрела: сердце у неё зашлось от ужаса и омерзения. Она поняла, в какое такое болото погрузились её необутые ноги.

Кляклое вещество у неё под ногами представляло собой раздавленных, превращённых в кисель умирашек. Сколько раз по их телам прошлись ступни их сотоварищей, оставалось только гадать. Зато о том, где находились эти сотоварищи сейчас, гадать не приходилось вовсе: они двигались по дуге в их сторону, заметно забирая вправо. От них-то явно и удирал Рыжий, когда совершал свой прыжок и карабкался на дерево.

– Это – правики, – произнёс Иван Алтынов громко; шептать и таиться явно уже не имело смысла. – А где-то рядом должны быть и левики. Именно здесь их круги смыкаются и размыкаются. Наши Сцилла и Харибда – это не чудища, живущие на скале и в водовороте, как в «Одиссее» Гомера. Это – два водоворота с чудищами, коим несть числа. Точнее, два кадавроворота. Уж извини меня за эту абракадабру, Зинуша…

– И что же нам теперь делать?!

– То же самое, что сделал Одиссей, когда спасался от Харибды. Других вариантов нет.

Иван Алтынов в прежней своей жизни не сумел окончить даже начальную гимназию. А домашние учителя, которых нанимал для сына Митрофан Кузьмич, не особенно налегали на древнегреческую литературу. Так что несостоявшийся гимназист Иванушка читал в своё время Гомера только в переводе. И не особенно этими виршами впечатлился. Однако за десять лет много всего переменилось в купеческом сыне и его миросозерцании. Да и не играло сейчас особой роли знание или незнание Гомеровых строк. Ведь даже Эрик Рыжий понял, что нужно делать – без всякого знакомства с «Одиссеей».

Иван поднял фонарь над головой – стал торопливо оглядывать окружавшие их деревья. Но Рыжий и тут не сплоховал: выбрал единственный приемлемый вариант. Да, в десятке шагов росли деревья, нижние ветви которых располагались ближе к земле, чем у раскидистого дуба, на который взобрался котофей. Однако между Иваном, Зиной и теми деревьями вышагивали по двум сходящимся дугам ходячие покойники. Так что выбора не оставалось.

Мимолётно купеческий сын пожалел о брошенной возле фамильного склепа чугунной лесенке. Но возвращаться за ней не представлялось возможным. И, повернувшись к Зине, Иван Алтынов проговорил:

– Зинуша, мы должны взобраться на это дерево – на тот дуб, где сидит Рыжий. Сейчас я подниму тебя к себе на плечи, а потом подсажу, чтобы ты могла ухватиться за нижнюю ветку.

И с этими словами он поставил фонарь на землю, а потом простёр к Зине руки, чтобы принять её в подобие объятий.

– Понимаю, – быстро сказала Зина. – Одиссей, чтобы не угодить в водоворот Харибды, ухватился за ветви смоковницы, которая росла на берегу. Повис над водой.

– Точно! А сейчас – поторопись! Правики и левики вот-вот соединятся.

Однако поповская дочка вместо того, чтобы шагнуть к Ивану, отступила от него на шаг.

– Нет, – сказала она твёрдо, – я не полезу.

– Что?!

Иван Алтынов решил: он ослышался, неправильно понял Зинины слова из-за шума дождя. Ну, никак не могла его подруга детства – благоразумнейшея девица, дочь священника – заявить такое! Краем глаза Иван различил, как из сумерек, которые почти не рассеивал свет фонаря, к ним подступают рваные тени. Но взгляда от Зины он не отвёл и протянутых рук не опустил.

– Если ты останешься внизу, – произнесла Зина ровным тоном, как словно бы они беседовали в гостиной её отца, – то кто подсадит тебя самого? Ты не кузнечик и не австралийский кенгуру – до ветки не допрыгнешь.

Иван увидел, как от полукруга правиков одновременно отделились два силуэта и заковыляли к ним с Зиной – не быстро, но очень уж целеустремлённо. Точно по прямой – по кратчайшему расстоянию.

– Мне тоже кое-кто поможет забраться наверх, – сказал Иван. – Кто именно, сама увидишь. А сейчас прекращай свою эскападу! Лезь мне на плечи, живо!

И то ли Зину повергло в изумление слово эскапада, которое Иван Алтынов в прежней жизни никогда не употреблял, то ли она тоже заметила ту устрашающую парочку, что двигалась к ним. Но только на сей раз поповская дочка послушалась его: позволила Ивану взгромоздить себя на плечи. И ни слова протеста не произнесла потом, когда купеческий сын довольно-таки бесцеремонно подтолкнул её снизу. Можно сказать, забросил на нижнюю ветку величественного дуба к Эрику Рыжему.

Девушка перекинула ногу через толстую ветку, уселась на неё верхом, явно решив манкировать приличиями. Она даже и не заметила, что юбка её при этом задралась выше колен. Зато Иван заметил это и помимо воли задержал взгляд на стройных ножках Зины. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы перестать неучтиво разглядывать дочку священника.

А Зина между тем свесилась с ветки, как если бы снова решила взять пример с Эрика.

– Но кто же тебе поможет? – крикнула она, и в её голосе прозвучали злость, обида и самый настоящий ужас. – Ты меня обманул, да?

– Я никогда тебя не обману, – сказал Иван, а потом обернулся – поглядел через плечо на две шатающиеся фигуры, которым оставалось до него не более пяти шагов.

Валерьян Эзопов открыл глаза и с четверть минуты не мог понять не только то, где он, но даже и то, кто он. Это место, где он сейчас пребывал, определённо была не его спальня – не та комната, какую выделил ему дядя Митрофан Кузьмич в своём доме. И только потом – при виде трёх масляных ламп, свет которых жёг ему глаза – Валерьян уразумел: он по-прежнему находится в гостиной большого купеческого дома на Губернской улице. Лежит на том диване, с которого он свалился во время беседы с Софьей Кузьминичной, сидящей сейчас у него в ногах.

– Ну, слава богу! – воскликнула она, когда заметила, что Валерьян разлепил веки и смотрит на неё. – А я уж боялась – придётся посылать за доктором. Ты изрядно меня напугал, друг мой, когда с тобой вдруг ни с того ни с сего приключился обморок!

Впрочем, ни по тону Софьи Эзоповой, ни по выражению её ухоженного, моложавого лица никто не сделал бы заключения, что она хоть в малейшей степени напугана.

– Кто уложил меня на диван, маменька? – спросил Валерьян, чтобы только не молчать; собственный голос показался ему тоненьким и жалким, как скрип наполовину оторвавшегося оконного ставня, раскачиваемого ветром.

– Да я и уложила! Мы, женщины, совсем не так слабосильны, как ваш пол привык о нас думать. Не звать же мне было, в самом деле, прислугу? Завтра весь дом стал бы судачить, что мой сын лишился чувств во время самого обыкновенного разговора.

Когда она произносила последнюю фразу, тон её переменился, что Валерьян тотчас же отметил. Вот только что она говорила спокойно, даже насмешливо. А затем в голосе её внезапно прорезались нервические, беспокойные ноты. И, говоря, она так и вцепилась взглядом в Валерьяна. Поглядела на него не то чтобы испытующе, а как будто с неким подспудным смыслом.

«Она хочет понять, помню ли я, о чём шёл наш с ней разговор перед самым моим обмороком, – подумал Валерьян. – Но вернее всего, она пытается выяснить, какая именно её фраза так на меня подействовала? Из-за чего я потерял сознание, как экзальтированная барышня в театре, на постановке трагедии Шекспира?»