– Присядь и ты, кузен, – сказал он. – Время у нас пока что имеется – до рассвета ещё почти четыре часа. Я сверился с календарём. А побеседовать нам есть о чём.

– Что же, можно и присесть. – Валерьян недобро усмехнулся, опускаясь на стул. – Хотя сидеть ли, стоять – разница невелика. Пифагоровы штаны на все стороны равны, правда, братец?

Странное дело: при этих словах на лице Ивана возникло выражение полного непонимания. Он нахмурил лоб, будто силясь припомнить что-то, потом коротко улыбнулся:

– Ах, ну да: мой учитель геометрии когда-то пытался мне это втолковать. Но не о том сейчас речь. Так где же тот гримуар, который помог тебе поднять из могил покойников с Духовского погоста?

Софья Кузьминична не сдержалась – издала потрясённый вздох. Однако ни Иван, ни Валерьян явно не обратили на это никакого внимания.

– Я не понимаю, о чём ты ведёшь речь, – ответил Валерьян спокойно, но как-то слишком уж быстро. – Но готов над твоим вопросом подумать. Вот только и у меня к тебе будет вопросец: что всё-таки произошло с моим дядей Митрофаном Кузьмичом? Или ты по-прежнему станешь утверждать, что ничего не знаешь, братец?

В голубых глазах Ивана словно бы огонь полыхнул – Софья Кузьминична даже отпрянула при виде этого: резко откинулась на спинку стула. А затем губы её племянника искривились в усмешке, которая, впрочем, глаз его совершенно не затронула: в них плескалась ярость.

– Полагаю, – произнёс Иван, – пора нам разобраться, кто и с кем в каких родственных связях состоит. Правда, тётенька? – Он повернулся к Софье Эзоповой, и та отметила: в глазах племянника ярость на миг сменилась сочувствием, пожалуй что даже жалостью.

И Софья Кузьминична поняла: всем увёрткам – конец. Да ей и самой бесконечные увёртки надоели – за столько-то лет!

– Да, правда, – кивнула она, обращаясь при этом не к Ивану, а к Валерьяну. – Хотя, надо думать, Мавра Игнатьевна уже успела тебя, друг мой, на сей счёт просветить.

Валерьян и бровью не повёл.

– Вы правы, маменька. – На последнем слове он сделал насмешливый акцент. – Мавра Игнатьевна поведала мне о том, как много лет назад она произвела на свет ребёнка – мальчика. И как вы, остававшаяся в браке бездетной, решили этого рёбенка признать своим, раз уж отцом его был ваш супруг, Пётр Филиппович Эзопов. Хотя присутствующий здесь господин Алтынов всё же приходится мне братом. Только не двоюродным, а сводным – в свете последовавших затем событий.

И на сей раз уже сама Софья Кузьминична проявила полную индифферентность – только плечами пожала. Но тут в разговор снова вступил Иван:

– Де-факто, возможно, ты и прав, – сказал он, и у Софьи Эзоповой вновь зародились сомнения: да тот ли это Иванушка, который даже гимназию окончить не сумел? – А де-юре – нет. Какие бы отношения ни связывали сейчас мою матушку и Петра Филипповича Эзопова, с юридической точки зрения они не муж и жена. Да и будь они обвенчаны – это ничего не меняло бы.

– Ну да, – Валерьян саркастически искривил губы, – братом ты меня всё равно бы не признал.

– Не признал бы, верно. Но не из-за каких-то там фанаберий, а просто из нежелания искажать истину. Мавра Кузьминична открыла перед своей смертью всю правду – насчёт того, кто был твоим настоящим отцом. Так что никакой ты мне не брат. Вспомни-ка, что писал Пушкин своему дяде Василию Львовичу:

Молчание, которое повисло в комнате, показалось Софье Кузьминичне тугим и упругим, как надутый воздухом гигантский монгольфьер. Длилось оно минуту – не менее. Но этого времени Софье Эзоповой всё же не хватило, чтобы вникнуть в смысл того, что сказал её племянник. А вот Валерьян – тот явно что-то уразумел. И, очевидно, это разумение проняло его до самых печёнок. Или, быть может, его доконало упоминание поэта Александра Пушкина, стихи которого Валерьян с самого детства на дух не переносил. Но только приёмный сын Софьи Кузьминичны внезапно вскочил с гамбсовского стула. После чего схватил его за одну ножку – откуда силы взялись, стул-то был тяжеленный! – и швырнул его в Ивана Алтынова, который назвал его своим дядей.

Иван уловил движение мнимого кузена, приходившегося на деле ему дядей. Даже успел чуть привстать и слегка податься в сторону – в попытке уклониться от брошенного стула с цветной гобеленовой обивкой. Однако события последних часов не прошли для Ивана даром: он слишком устал и упустил драгоценные доли секунды. И, когда б ни тётенька Софья Кузьминична, вряд ли это спасло бы купеческого сына. Гамбсовский стул если бы и не раскроил ему череп, то наверняка оглушил бы, а то и серьёзно покалечил. Однако тётенька внезапно проявила такое проворство, какому могли бы позавидовать и гораздо более молодые женщины. Софья Эзопова вскочила с места и метнулась к своему племяннику, самоотверженно подставляя под удар самое себя, закрывая его от брошенного предмета мебели. И, поскольку Валерьян целил сидящему Ивану в голову, а тётенька была чуть ли не на пол-аршина ниже Ивана ростом, стул угодил ей гнутой ножкой в плечо. После чего – уже на полу – развалился: от него отпало обтянутое гобеленовой обивкой сиденье, а потом вывалилось что-то ещё. Однако что именно, Иван разглядеть не успел. Ему стало не до подобных мелочей.

Софья Кузьминична издала громкий болезненный стон и осела на покрытый персидским ковром пол. Даже сквозь тёткино платье Иван увидел, что её правая ключица искривилась, словно бы вдавилась внутрь. Но купеческий сын разглядел это за долю секунды, потратив на тётеньку лишь мимолётный взгляд. Он удостоверился, что она жива и даже сознания не потеряла, так что к Софье Кузьминичне он не ринулся. Да что там – он через свою упавшую тётеньку попросту перескочил, когда с яростным воплем бросился на мнимого кузена.

Валерьян, однако, не намерен был отступать. Схватив с умывального столика фарфоровый кувшин с водой, он и его метнул в Ивана. Но теперь уж тот не оплошал: уклонился так ловко, что его даже не облила выплеснувшаяся из кувшина вода. Упавший сосуд с мелодичным звоном разлетелся вдребезги. А Иван прыгнул на своего родственника, сшиб его на пол, придавил его руки к туловищу. Валерьян извивался, пробовал ударить Ивана головой в лоб, а потом плюнул в него. Но купеческий сын своего недруга не отпустил – даже ради того, чтобы утереть лицо после его плевка. Стиснул Валерьяновы руки с такой силой, что обе ладони Ивана, на которых он только-только сменил повязки, болезненно засаднило, а свежие бинты на них окрасились кровью и сукровицей.

– Прекратите! Прекратите сейчас же! – словно откуда-то издалека услышал Иван голос тётки Софьи Кузьминичны; звучал этот голос глухо и сдавленно – женщина явно превозмогала сильнейшую боль в сломанной ключице.

И всё же купеческий сын попросил тётеньку – больше-то просить было некого:

– Matante[4], если вы сможете встать, дайте мне что-нибудь, чем я мог бы его связать! Хоть полотенце!

И его тётушка, кряхтя и постанывая, всё-таки поднялась с пола. Как-никак она тоже была из семейства Алтыновых, где все были несгибаемыми упрямцами. Придерживая правую руку левой, она кое-как доковыляла до умывального столика своего приёмного сына. И сумела указательным и средним пальцами левой руки ухватить конец длинного белого полотенца. Сдёрнув его со стола, она перебросила его Ивану. И тот, придавив Валерьяна к полу коленями, соединил его запястья у него перед грудью и принялся стягивать их белым полотном.

Странное дело: Валерьян теперь сопротивляться перестал. То ли – смирился, то ли – обеспокоился тем, что шум и крики могут привлечь в его спальню прислугу. Что уж точно было против его интересов. Да и так уже походило на чудо, что никто не сбежался сюда – после грохота падающего стула и звона разбитого кувшина. Быть может, всё объяснялось тем, что спальня Валерьяна располагалась в гостевой части дома, в ночное время обычно пустовавшей. А не то к ним в дверь наверняка уже барабанил бы Лукьян Андреевич, и так не находивший себе места от беспокойства после пропажи своего хозяина.