Тут же небо располосовала ещё одна молния, где-то очень близко раздался раскат грома, и сиреневый всполох позволил Николаю разглядеть, как озарились ликованием черты беглеца, когда он увидел этот полумост. Да что там: четверть-мост – и то с натяжкой.

«Глеб Иванович, стойте!» – удивляясь самому себе, мысленно воскликнул Скрябин. С чего бы этому ему вздумалось предостерегать Бокия – своего давнего врага? Но, так или иначе, никакого воздействия это предостережение оказать не могло. Сон, снившийся Николаю, был, что называется, с временным лагом. Что случилось – то уже случилось.

Бокий ухватился за конец троса и стал, подтягиваясь на руках и перебирая ногами по крутому склону, карабкаться наверх. Тапочки теперь с него свалились, но двигаться босиком ему, пожалуй, оказалось даже удобнее. Быть может, это предприятие и завершилось бы успешно – беглец сумел бы уйти. Но тут на опушке бора возникли двое преследователей: один высокий, сухопарый, а второй – настолько низкорослый, что был первому чуть ли не по пояс. Для Николая они были просто силуэтами: тьма и потоки снегового ливня не позволяли разглядеть их лица. А электрические зарницы, как на грех, снова полыхать не торопились.

– Осторожнее, не сорвитесь! – прокричал – полусерьезно-полуиронически – высокий мужчина, тогда как малорослый, гневно что-то бормоча, подбежал к краю оврага; спускаться в него он, впрочем, пока не стал.

А у высокого, похоже, оказался дурной глаз. Крепежный трос, только что выглядевший надежным, начал вдруг расползаться у Глеба Ивановича в руках. Явно испугавшись, что и в самом деле сорвется, Бокий перехватил его повыше – там, где перекрученные металлические нити не расходились, а плотно прилегали друг к другу. Вот тут-то и случилось настоящее несчастье.

Извернувшись змеей, истончившийся конец троса каким-то загадочным образом захлестнул шею Бокия, словно стальная гаррота. И в то же мгновение стяжка бывшего моста выскользнула из мокрых ладоней Глеба Ивановича, так что беглец повис над оврагом, хрипя и пытаясь растянуть трос у себя под подбородком.

Преследователи уже оба подступили к краю оврага, и тут позади них сверкнула молния. Рассмотреть лица этих двоих Скрябин, увы, снова не сумел. Зато увидел во всей красе лицо самого Глеба Бокия. Глаза его вылезали из орбит, а кожа очень быстро приобретала синюшный оттенок. Его недруги застыли на месте, и позы их выражали напряженное любопытство. Казалось, они не верили, что всё завершится вот так, без всяких усилий с их стороны.

И – правильно, что не верили.

Проржавевший трос, изрядно помучив бывшего руководителя «Ярополка», со льдистым звоном разорвался. И Глеб Иванович рухнул на дно оврага – ещё раз ударившись обо что-то кровоточащим лбом.

– Ну, всё, полно вам дурака валять, выбирайтесь оттуда, – примирительно проговорил тот из преследователей, что был выше ростом, и даже протянул беглецу руку. – Вам, считайте, просто повезло, что вы ещё живы.

Грудь Глеба Бокия раздирал кашель, кровь заливала глаза, а босые его ноги задрожали, когда он начал вставать. Словом, возможность спастись бегством свелась для него практически к нулю. Так что он, по всей видимости, сдался бы на милость своих преследователей, а там – будь что будет.

Но тут высокий мужчина склонился над краем оврага и произнес уже совсем иным тоном – и как будто иным голосом:

– Кому повезёт, у того и петух снесёт!

Николай Скрябин даже во сне вздрогнул, услышав эту фразу. Но, как видно, и Глебу Бокию она была знакома: во время охоты на шаболовского душегуба он являлся начальником Специального отдела ГПУ и наверняка получал всю информацию о громком деле. И теперь, услышав эту фразу, Бокий подскочил, словно подброшенный пружиной, и снова стал карабкаться по склону оврага, цепляясь за корни растений и вонзая пальцы в мерзлую землю. Лез он почти с обезьяньей ловкостью и проворством, откуда только силы взялись! Так что низкорослый преследователь разразился длинной матерной тирадой. А высокий – своим прежним, чуть насмешливым, тоном выговорил:

– Надо было захватить оружие, прежде чем пускаться за ним вдогонку! – А потом повернулся к низкорослому: – Что ты стоишь – беги за ним! – И он сделал нетерпеливый жест рукой, словно направляя движение своего спутника.

Карлик что-то беззвучно произнес: то ли новое ругательство, то ли короткую молитву. А затем, повторяя недавний путь Глеба Бокия, стал спускаться по склону оврага. Однако ливневый снег успел ещё больше размыть глинистую почву. Ноги карлика заскользили, он потерял равновесие, шмякнулся на задницу, а затем на ягодицах и на спине съехал на дно оврага, где угодил в мутный – и довольно бурный – ручей. Образовался он явно только что, и потому не был замёрзшим – в отличие от Комаровской речки.

Бокий тем временем почти что выбрался из коварной ложбины. Лишь раз оглянувшись на своего преследователя-карлика, вымокшего до нитки и грязного, Глеб Иванович ухватился за траву на краю оврага и подтянулся на руках.

Но это увидел не только Николай Скрябин в своём диковинном сне-не-сне. Движение Бокия, конечно же, заметил и второй – высокорослый – преследователь. Он моментально нагнулся и поднял с земли предмет, который Николай поначалу не сумел идентифицировать. И понял, что это такое, лишь когда «великан» резко отвел назад правую руку: в ней он сжимал ржавый железный прут – очевидно, конструкционный элемент рухнувшего моста.

А в следующий миг он метнул этот прут, как копье – целя в беглеца.

Арматурный прут копьем не являлся. Не являлся он и подобием арбалетного болта. Так что, по идее, пронзить человеческое тело даже при очень сильном броске он ну, никак не мог! Однако уже через секунду Глеб Иванович оказался им пришпилен к склону оврага, как бабочка – к листу картона. Старая железяка вонзилась Бокию в шею, проткнув её насквозь и уйдя глубоко в землю. Потоком хлынула кровь, и беглец некоторое время косил глазом на бьющий из-под его подбородка алый фонтан – с ужасом и изумлением, словно умирающий на бойне бык, которому только что перерезали горло.

Тут к нему и подобрался преследователь-карлик. И Глеб Иванович из последних сил дернул головой, стремясь отстраниться от него. Так что шейная мышца, в которую вошло импровизированное копье, порвалась, и беглец рухнул в ручей на дне оврага – взметнув столбом брызги дождевой воды и собственной крови. И, наконец, замер, безжизненным взором глядя в темное небо.

Последним, что успел увидеть в своем сне Николай Скрябин, было лицо того карлика. Но – старший лейтенант госбезопасности и так уже догадывался, кто предстал перед ним. Коль скоро Бокия не расстреляли, вопреки всеобщему мнению, то стоило ли удивляться, что и этот субъект до сих пор оставался среди живых?

5

Проснувшись, Николай Скрябин резко сел на кровати. Сердце его частило, на лбу выступила испарина, а с уст рвались ругательства.

– Да там просто паноптикум какой-то! – в полный голос проговорил он, а затем потянулся к телефону, стоявшему на его прикроватной тумбочке.

Однако раньше, чем он успел снять трубку, аппарат издал пронзительный звонок. Хорошо, хоть Вальмон спал сейчас в другой комнате, а не то у бедного перса окончательно расшатались бы нервы.

Николай снял трубку, но не успел даже сказать «алло», как до него долетел голос Миши Кедрова – напряженный до такой степени, что Скрябин лишь по привычному со студенческих лет обращению узнал друга.

– Колька, слушай меня! – Возникла короткая пауза, и Николай будто воочию увидел, как его друг озирается по сторонам. – Валентина Сергеевича арестовали. Я только что видел: его под конвоем вывели из кабинета.

Июнь 1936 года

Декабрь 1939 года.

Москва. Подмосковье

1

Услышав слова друга, Николай Скрябин, до этого вставший с кровати, снова на неё опустился. И, держа в левой руке телефонную трубку, правой рукой с такой силой принялся тереть затылок, что услышал скрип собственных волос.