21–22 августа (2–3 сентября) 1872 года.

Ночь с понедельника на вторник

Иван порадовался тому, что они с Зиной не бросили фонарь. Хоть они и бежали, но очень быстро стали отставать от неудержимых, как верховой пожар, огненных змей. Да, их пылающие изгибы даже издали были хорошо видны, однако дорогу под ногами бегущих людей они осветить никак не могли. И под деревьями парка, в густых сумерках, Иван и Зина наверняка упали бы уже не по одному разу. Бежать-то приходилось не по парковой аллее! Огненные похитители перемещали свою ношу, не разбирая дороги, прямо сквозь строй вековых лип.

– Там, недалеко от пруда, есть поляна, – с трудом переводя дух, выговорила Зина. – Помнишь, я тебе рассказывала…

Закончить у неё не получилось: сбилось дыхание. После захода солнца адская жара ничуть не ослабела. Да и с чего ей было ослабевать, если из-под земли выползали наружу пресмыкающиеся с огненной шкурой? Иван снова обхватил девушку за талию – почти понёс её на себе. Однако и сам он бежал уже из последних сил. Он и не предполагал, что бессонная ночь и события минувшего дня вымотали его до такой степени.

А Зина, уже не пробуя ничего произносить вслух, просто указала ему рукой на просвет, видневшийся между деревьями. И купеческий сын, приостановившись, тоже глянул в ту сторону. Туда, где, по всей вероятности, находилась поляна, о которой ему пыталась сказать его невеста. И ахнул при виде открывшегося ему зрелища.

«Так вот к чему был тот мой сон – о пне в лесу!..» – мелькнуло у него в голове. Однако пень посреди ясной поляны, к которому приползли теперь огненные змеи, оказался куда больше приснившегося ему. Выглядел широченным, словно сруб какой-нибудь североамериканской секвойи. Даже дубы вряд ли могли разрастаться до подобной толщины.

А в следующий миг Иван Алтынов понял: никакой это был не пень! На псевдопне вдруг задрожала верхняя часть, как дрожит крышка на котелке, в котором ключом кипит вода. И они с Зиной – откуда только силы взялись – снова помчали вперёд. Им следовало увидеть всё полностью. Он, Иван Митрофанович Алтынов, сын купца первой гильдии, должен был всё увидеть, дабы удостовериться: он не ошибся в своей догадке. Огненные твари довольствуются тем, что получили. Не поползут обратно за новыми жертвами.

Однако к началу действа они с Зиной всё-таки опоздали: выскочили на край поляны, когда мнимый пень уже преображался. Его круглая верхняя часть вдруг высоко подпрыгнула, будто её подбросил невидимый дискобол. А затем, совершив в воздухе несколько оборотов вокруг собственной оси, приземлилась так, что оказалась прямо на пути огненных гадов. Которых, впрочем, это ничуть не смутило. Они заскользили по упавшей крышке (теперь стало ясно, что это именно крышка), словно конькобежцы по катку.

– Колодец!.. – выдохнула Зина. – Они тащат его к колодцу.

Иван мысленно признал её правоту, но вслух сказать ничего не успел. Они с Зиной находились уже почти на середине поляны, и до колодца, замаскированного под пень, им оставалось саженей двадцать, не больше. Но куда им было в скорости до инфернальных змеюк! Те в одно мгновение вертикально поставили тело Левшина-старшего возле колодца. А затем – даже не перевалили через край колодезного сруба, а с изумительной лёгкостью перебросили. Причём так, что убиенный помещик свалился не вниз головой, а вперед ногами. Как если бы он сам, без всякого разбега, с места, прыгнул и заскочил в колодезное нутро.

И, едва пропала из виду голова татуированного мертвеца, как из колодца взмыла ввысь огромная белая птица. Походила она более всего на геральдического орла – целого, не располовиненного – с герба Левшиных. Но раньше, чем Иванушка успел дать этому какую-либо оценку, крылатый гигант уже пропал из виду. Скрылся в тёмно-лиловом небе.

А затем три вещи случились одна за другой, с интервалом не более секунды.

Во-первых, крышка колодца-пня, даже не задымившаяся при контакте с огненными змеями, сама собой, по-лягушачьи, запрыгнула на прежнее место. И будто приклеилась: встала так, что колодец снова стал казаться гигантским пнём.

Во-вторых, огненные извивающиеся силуэты возле мнимого пня погасли так быстро и внезапно, что у Ивана их сияющие контуры поплыли по сетчатке глаз.

А в‐третьих, как только на поляне не осталось другого источника света, кроме масляного фонаря, с небес на землю будто обрушился девятый вал с картины живописца Айвазовского. Купеческому сыну показалось: он снова ухнул с головой в пруд. У Иванушки даже возникло желание: начать разгребать эту воду руками, как если бы он хотел выплыть на поверхность. Опамятовался он лишь потому, что руки его оказались не свободны: одной он по-прежнему обнимал Зинушу за талию, а в другой держал фонарь.

– Бежим в дом! – закричал Иван. – Скорее!

И наглотался воды даже за те мгновения, что ушли на произнесение этих слов. Он почти вслепую развернул девушку – вода заливала ему глаза. И они двое, шлёпая и подгребая ногами, устремились к дому. Но уже не бегом: шли так, как идут люди, переходящие вброд бурный поток.

Зина ухитрилась потерять один ботинок к тому моменту, когда они с Ванечкой каким-то дивным, невероятным образом добрались-таки до крыльца господского дома. И такую потерю, конечно, следовало считать ничтожной. Особенно с учётом того, что фонарь их залило водой ещё на полдороге. Девушка удивлялась, как в этом тёмном потопе они не потеряли сами себя – как те, кому не посчастливилось попасть под хвост к пресловутой шишиге.

Когда Иван чуть ли не волоком поднял Зину по ступенькам и над их головами оказался козырёк крыльца, они не просто вымокли насквозь. У дочки священника было такое чувство, будто она вся состоит теперь из одной воды: в равной степени изнутри и снаружи. Вероятно, добраться до дому им удалось лишь благодаря тому, что за два минувших дня земля в усадьбе пересохла настолько, что впитывала влагу, будто лист промокательной бумаги – чернила. Когда б не это, они с Иваном Алтыновым запросто могли бы утонуть без всякого водоёма, прямо посреди усадебного парка.

Уходя из дому, дверь они не заперли. Так что, когда Иван толкнул её, она тотчас распахнулась. И они двое, мокрые, как жертвы кораблекрушения где-нибудь в Карибском море, шагнули в дом. Им под ноги метнулся было Эрик, явно всё это время поджидавший их в прихожей. Но затем с такой же скоростью котофей отбежал назад – высоко вздёргивая лапы, подальше от потоков воды, которая стекала с его людей.

– Как думаешь, – Зина устремила взгляд на Ванечку, – у нас получилось всё исправить? Мы теперь… – Она чуть было не спросила: не изжаримся заживо? – Мы сможем покинуть усадьбу?

– Надеюсь на это, Зинуша. – Иван испустил долгий вздох. – Но, чтобы точно узнать, нам нужно будет попасть к усадебной ограде. А мы это сможем сделать, только когда прекратится дождь.

«Если он прекратится», – моментально подумала Зина.

А Ванечка повернулся, намереваясь запереть входную дверь дома на засов. Но она вдруг снова распахнулась. И внутрь ввалились ещё двое: Любаша и титулярный советник Левшин. Одежда на них была не только насквозь мокрой, но и в таком беспорядке, словно они натягивали её прямо на бегу.

– Ну и ливень! – воскликнул Андрей Левшин, а затем рассмеялся безмятежным, почти детским смехом. – Мы едва добрались до дому. Вы, Зинаида Александровна, не станете возражать, если мы с Любашей переночуем на кухне?

– Нет, конечно, – сказала Зина, а потом прибавила – больше для того, чтобы проверить собственную догадку: – Надеюсь, городовой, который находится у вас в подчинении, укрылся сейчас в привратницкой будке. И мужики, которые вместе с ним дежурили у ворот, – тоже.

Левшин глянул на неё с выражением полного непонимания на лице, промычал нечто невразумительное, а затем, крепко стиснув Любашину руку, повлёк горничную в глубь дома, в сторону кухни. Ни про ледник, ни про тело своего отца титулярный советник даже не вспомнил. Приворотное зелье явно дало побочный эффект: у полицейского дознавателя ещё и отшибло память.