Своей многосуставчатой ручищей дедуля и ухватил за шкирку первого из двух чёрных волков, когда тот оказался уже в двух шагах от него. Поднял его с земли так легко, словно это был новорожденный щенок. Зверь извернулся в воздухе и даже успел клацнуть зубами: хотел вцепиться в руку того. Но уже в следующий миг летел, кувыркаясь, по воздуху: описывая невероятно высокую дугу. И прямиком к чугунной ограде Духовского погоста, что находилась за трактом — не меньше, чем в тридцати шагах.

Ограда эта была раза в полтора выше человеческих роста и состояла из прутьев, которые увенчивались острыми наконечниками. Походили на пики, какие Рыжий видел у бравых казаков, когда их сотня проезжала пару лет назад через Живогорск. И чёрный волк, отброшенный дедулей, пролетел по воздуху все тридцать шагов, что отделяли его от кладбищенской ограды, а затем с размаху насадился брюхом сразу на две из псевдо-казачьих пик.

И тут уж чёрный зверь подал голос! От воя, который он издал, у Эрика в очередной раз поднялась на загривке шерсть. А уже в следующий миг одноглазый таким же манером схватил и второго из волков. Очевидно, не уразумевшего, что они с приятелем выбрали для себя неподходящую добычу. Но ему всё же повезло чуть больше, чем первому. Дедуля немного не рассчитал бросок — или, может, сделал более короткий замах из-за того, что действовать следовало быстро. Так что второй зверь всего лишь ударился со всего маху о чугунные прутья ограды — и упал наземь, не остался трепыхаться в воздухе, как рыба на остроге. Но не похоже было, что он собирается встать. Впрочем, он явно остался жив: подергивал лапами и жалобно, позорно поскуливал.

Дедуля после случившегося постоял пару мгновений на месте. Но явно не потому, что ему требовалось отдышаться: кот не слышал, чтобы он дышал. Одноглазому, вероятно, просто хотелось удостовериться, что поле боя осталось за ним. Он крутанулся вокруг своей оси: убедился, что новой атаки ни откуда не предвидится. И его многосуставчатая рука тут же втянулась обратно в рукав пиджака — стала почти обычной длины.

Рыжий весь напружинился: решил, что дедуля сейчас стряхнет его со своего плеча. И приготовился уже лететь очертя голову к задворкам Губернской улицы — с их заборами и раскидистыми плодовыми деревьями. Но нет: одноглазый будто и не заметил, что у него появился пассажир. Развернувшись, он пошагал по тракту в том же направлении, что и до этого: прочь от городских окраин и Духовского погоста. Резво пошагал, как и до этого, однако без всякой поспешности; его поступь и близко не напоминала бегство. При этом дедуля ни разу не оглянулся, будто ему и не любопытно было узнать: что станут делать его недавние противники и недоеденная ими жертва?

А вот Рыжему было любопытно — и очень даже! Развернувшись на дедулином плече, он стал смотреть назад. И много чего интересного открылось его взору.

Перво-наперво, он увидел, как полуголый господин с обглоданными руками преспокойно поднялся с земли. И, слегка покачиваясь, побрёл к кустам, возле которых, оказывается, валялись предметы его одежды. Он поднял с земли и кое-как надел на себя белую сорочку, даже не попытавшись застегнуть на ней пуговицы. А потом стал напяливать поверх неё темный сюртук, в рукава которого он всё никак не мог попасть — раз за разом промахивался. Так что за этим жалким зрелищем Рыжий очень быстро перестал следить — кое-что иное привлекло его внимание.

То действо, которое происходило возле кладбищенской ограды, вряд ли разглядели бы люди — с их ущербным, дневным зрением. Скорее всего, их взорам предстало бы лишь копошение смутных теней. Но Эрику всё открылось вплоть до мельчайших деталей.

Чёрный волк, что лежал возле ограды, всё-таки сумел встать на ноги. Да, именно так: на ноги, поскольку, пока он поднимался, с ним случилось преображение. Волчья шерсть по всему его телу стала втягиваться в кожу — почти так же, как втягиваются кошачьи когти в подушечки лап. Конечности зверя начали удлиняться. Голова из вытянутой сделалась круглой, покрытой редкими тёмными волосенками. И вот — возле ограды уже стоял, держась руками за её прутья, голый мужчина: невысокий, сутуловатый, с бледной кожей. Стоял он спиной к Рыжему, но тот отчего-то сразу решил: этот новый — человек уже не особенно молодых лет. Примерно ровесник отцу Ивана Алтынова — Митрофану Кузьмичу, который запропал невесть куда.

Но на этом перемены, наблюдаемые Эриком, отнюдь не закончились. Зверь, которого дедуля забросил на острия ограды, уже больше не выл по-волчьи: звуки, издаваемые им, походили теперь тяжкие стоны раненного человека. Да и вся его фигура начала меняться примерно так же, как до этого — у его товарища. Разница состояла лишь в том, что брюхо, в которое вонзились прутья-пики, оставалось прежним: покрытым чёрной густой шерстью. Бедолага что-то проговорил, но вышло у него это настолько невнятно, что Рыжий его слов не разобрал — хоть ему и была хорошо знакома человеческая речь. И расстояние, которое отделяло его от полуволка на заборе, не мешало кошачьему уху улавливать звуки.

Между тем то существо, которое уже полностью очеловечилось, не стояло без дела. Голый мужчина стал карабкаться на ограду, ставя ноги туда, где прутья перекрещивались с поперечными перекладинами. При каждом движении он качался вправо-влево — явно не умел держать равновесие. И неясно было, как он собирается помочь своему сотоварищу в его плачевном положении. Но тот и не стал дожидаться, когда ему помогут. Продолжая стонать, он принялся крутиться на пиках, как ящерица, если её прижать лапой к земле. А потом стал сам себя вздергивать наверх — прямо через навершия чугунных прутьев.

Ящерицы в случае чего оставляют противнику хвост, а сами удирают — Рыжий сталкивался с подобным не раз. А этот недообратившийся человек оставил на чугунных остриях огромные куски своего мяса — вместе с шерстью, — когда сумел-таки освободиться и свалился вниз. Прямо на голову своему соплеменнику, который лез его выручать — а в итоге вместе с ним рухнул к основанию ограды. И, вероятно, звезданулся оземь куда сильнее, чем его собрат, упавший на него.

Окрестности согласились сдвоенным воплем: яростным и постыдным в равной мере. Примерно так вопят проигравшие схватку коты, когда их обращают в бегство, и они вынуждены удирать, позорно показывая противнику хвост. Так что Эрик Рыжий не утерпел: издал торжествующий, победный мяв. И тут же замер в напряжении: не сгонит ли его теперь тот — одноглазый и долгорукий? Но он даже шага не замедлил: продолжил себе вышагивать по тропинке, что отходила от почтового тракта — вела к Духову лесу, от которого уже тянулся сероватыми клочьями ночной туман.

29 августа (10 сентября) 1872 года. Начинается вторник

С доводами Агриппины Ивановны нехотя согласился даже исправник Огурцов. Да и то сказать: пребывание Валерьяна Эзопова в доме скорби оплачивалось из алтыновских денег. И в случае ненадлежащего ухода, явно имевшего место, семья имела полное право забрать оттуда пациента.

Иван был благодарен Зининой бабушке за то, что она взяла на себя все объяснения и распоряжения. Он сам только и смог, что рухнуть в кресло, которое до этого, похоже, занимал Валерьян. Брошенный без внимания Горыныч возмущенно трепыхался в своей клетке, но у Иванушки не осталось сил даже на то, чтобы подойти — накрыть чем-нибудь голубиное узилище. Слишком уж много событий пришлось на этот день, и хоть бы одно — приятное! Однако доконало купеческого сына алое пятно на руке его невесты: такое же нестираемое, как и у него самого.

Зина взглянула на Иванушку — обеспокоенно и с оттенком непонимания. Однако не поспешила к нему подойти: принялась помогать своей бабушке с улаживанием текущих дел. И в итоге уже четверть часа спустя Валерьяна (по-прежнему — бесчувственного) Алексей увез на алтыновском экипаже в особняк на Губернской улице, где к нему должны были приставить для ухода лакея. Агриппина же Ивановна немедленно вызвала в номер посыльного и отправила его на городской телеграф: отбивать телеграмму какому-то доктору, который раньше жил в Живогорске, а потом уехал. Как Иванушка понял, эскулап этот когда-то помог ему самому появиться на свет. Но согласился бы он стать домашним врачом Алтыновых — это был ещё вопрос.