– Все, кого я пригласил сюда нынче, – заговорил Иван Алтынов, который снова поднялся из-за стола, в то время как его гости расселись по своим местам, а некоторые даже заложили салфетки и без стеснения принялись угощаться, – оказались здесь по одной общей причине: из-за событий, случившихся в этом доме пятнадцать лет тому назад. И я считаю своим долгом поставить вас в известность: я точно знаю, из-за чего и из-за кого погиб мой дед, Кузьма Петрович Алтынов. Впрочем, говоря, из-за кого, я вынужден констатировать: главным образом – из-за самого себя. Конечно, de mortuis aut bene, aut nihil[9]. Однако во имя того, чтобы справедливость восторжествовала, мне придётся пренебречь этой максимой. Да, мой дед был убит – это мне доподлинно известно. Однако мне известно и другое: он отнюдь не был невинной жертвой. Все деяния, какие он совершал, вели его именно к такому финалу.

Пока он это произносил, все присутствующие – за исключением разве что Софьи Кузьминичны и Валерьяна – глядели на него с таким выражением, с каким, вероятно, сам Иван взирал бы на своего кота Эрика Рыжего, если бы тот заговорил с ним человеческим голосом. Даже Зина – и та воззрилась на своего Ванечку чуть ли не как на незнакомца. Один только Василий Галактионович Сусликов не смотрел на Ивана Алтынова вовсе: упоённо опохмелялся дармовой водкой и закусывал её пожарскими котлетами, источавшими сладкий аромат жареного куриного мяса.

Иван выдержал короткую паузу, обводя взглядом присутствующих, и Софья Кузьминична не преминула воспользоваться этим – подала голос:

– Да стоит ли нам сейчас копаться в грязном белье твоего деда, дружочек? Ты ведь правильно сказал: о мёртвых или хорошо, или ничего. Все знают, что Кузьма Петрович не был святым. Но ведь его смерть официально признали несчастным случаем – пусть сплетники и болтали о самоубийстве! Так неужто сейчас, пятнадцать лет спустя, ты рассчитываешь отыскать иную причину его гибели?

Однако ответить тётеньке Иван Алтынов не успел: вместо него это сделал Пётр Филиппович Эзопов.

– Нет уж, дражайшая Софи! – Он изобразил улыбку, от которой его пегие усы стали похожи на вздыбившиеся петушиные перья. – Пусть наш племянник поделится своими предположениями! Он, как я посмотрю, когда-то успел весьма основательно пообтесаться – вопреки тому нелицеприятному мнению, какое о нём высказывали некоторые.

При своих последних словах Пётр Филиппович бросил столь выразительный взгляд на господина Сусликова, что тотчас сделалось ясно, кто именно писал невыигрышные для Ивана реляции его матери и её незаконному супругу. Однако сам Василий Галактионович взгляда этого явно не заметил: слишком был увлечён поглощением напитков и яств, выставленных на стол.

– Благодарю за поддержку! – Иван коротко кивнул Петру Эзопову, ухитрившись при этом на него не посмотреть. – Однако смею вас уверить: речь пойдёт отнюдь не о предположениях. Я намерен представить вам неоспоримые факты.

И с этими словами он повернулся к Николаю Степановичу Мальцеву, на которого поглядел пристально, но при этом как бы сочувственно. Уездный нотариус под его взглядом даже слегка поёжился, однако глаз не отвёл – вместо этого опустил обе ладони на коричневый конверт, лежавший перед ним на столе. Можно сказать, припечатал его к полотняной скатерти. Иван Алтынов смысл этого его жеста отлично понял и едва заметно усмехнулся – кривовато, одним уголком губ.

– Я знаю, – сказал он, – что вы, Николай Степанович, не вправе разглашать содержание конфиденциальных документов, которые оставил вам на хранение мой отец. Однако мне содержание этих бумаг известно. Так что я попрошу вас только об одной вещи: когда я буду о принесённых вами документах рассказывать, поправьте меня, если я в чём-либо ошибусь. А ежели никаких ошибок в моих словах не будет, то просто молчите. Так вы никоим образом не нарушите волю моего батюшки.

– Выходит, – воскликнул Валерьян, явно удивлённый настолько, что утратил всякую осторожность, – Митрофан Кузьмич всё-таки тебе сообщил обо всех своих делах и планах!

– В конечном итоге сообщил, да, – кивнул Иван, ни слова не прибавив о том, где и, главное, когда он это сообщение получил; но, впрочем, его об этом никто и не спрашивал. – И начать я вынужден с пересказа того письма, которое батюшка мой получил от своего отца, Кузьмы Петровича Алтынова, за два дня до его гибели. Вначале мне показалось странным, что мой дед решил вступить в переписку с моим отцом, хотя тот проживал в одном с ним доме. Но потом я понял: у Кузьмы Алтынова просто духу не хватило рассказать всё это в беседе с глазу на глаз, невзирая на то, что он – дед мой – уж точно был не робкого десятка.

Иван Алтынов помнил почти что наизусть содержание того необычайного покаянного письма, отправленного его дедом. Письма, которое в данный момент лежало в запечатанном сургучом конверте у нотариуса Мальцева.

Во-первых, Кузьма Петрович без обиняков сознавался в том, что примерно за десять лет до написания этого письма он вступил в связь с ключницей Маврой, которая от него понесла. И произвела на свет сына, которого Кузьма Алтынов решил назвать Валерьяном. А ещё он решил, что ответственность за рождение бастарда должен взять на себя его зять – Пётр Эзопов. На что тот согласился почти что с восторгом, поскольку в благодарность за это получил от Кузьмы Петровича сто тысяч рублей: «на воспитание дитяти».

Во-вторых, дед Ивана сразу же после этого признания сделал предостережение, которое Митрофан Кузьмич Алтынов явно довёл впоследствии до сведения своей сестры Софьи, а та передала его приёмному сыну. «Мне горько говорить об этом, – писал Кузьма Петрович, – но Валерьян должен знать, что более всего на свете ему следует остерегаться своего отца. А наравне с этим – остерегаться собственных дурных наклонностей, к нему от отца перешедших». Почему Кузьма Алтынов решил высказаться в такой завуалированной манере, Иван не знал. Зато для него было очевидным другое: его тётенька Софья Кузьминична слышала всего лишь пересказ этого письма от своего брата – сама она отцовского признания не видела. Потому как до последнего времени ничего достоверного об истинном отце Валерьяна не знала. Равно как и сам Валерьян не знал, кто был его отец. Потому-то и боялся до одури Петра Филипповича Эзопова.

В-третьих, Кузьма Алтынов сообщал своему сыну Митрофану, что слухи о давнем романе его жены Татьяны с Петром Эзоповым не имели под собой никакой почвы. Да, такой роман и вправду возник, но уже много позже, незадолго до написания самого этого письма. И о том Кузьма Петрович намерен был поведать отдельно. А для начала он сообщил, что в действительности Пётр Филиппович много лет состоял в любовных отношениях не с кем-нибудь, а с Агриппиной Федотовой – своей сверстницей и соратницей по «особым» (как их назвал Кузьма Алтынов) деяниям. Деяния эти, как понял Иван, представляли собой разнообразные колдовские практики, коими любовники увлекались не менее страстно (а может, и более), чем друг другом. И теперь, зная то, о чём не мог знать его дед: что Агриппина Федотова покинула Живогорск, дабы поступить в услужение к своей формальной сопернице, Татьяне Алтыновой – Иван именно к такой мысли и склонялся. Отношения между Петром Эзоповым и ведуньей Агриппиной куда более походили на преступное сообщничество, чем на романтическое увлечение.

Однако главное – и самое нелицеприятное своё откровение – Кузьма Алтынов приберёг напоследок. И касалось оно уже непосредственно Митрофана Кузьмича и его брака. Ивана откровение это поразило сильнее, чем все остальные дедовы самообвинения. Что было и неудивительно.

«Должен признаться тебе, сын мой, – писал Кузьма Петрович, – что брак твой с дворянской дочерью Татьяной Дмитриевной порушил когда-то все те надежды, которые я много лет лелеял. Ибо я присмотрел для тебя совсем другую невесту. Но, увы, она была слишком юной для тебя. Требовалось ждать не менее десяти лет, пока она подрастёт. А ты тем временем взял да и обвенчался со своей Татьяной. Тогда как я желал видеть твоею женой Аглаю Федотову, дочь Агриппины. И мне этот союз потребен был паче хлеба насущного, поскольку давал возможность замириться с её матерью, которая долгие годы плела против меня козни. Вначале – одна, а потом вместе со своим полюбовником – моим зятем Петром Эзоповым».