– Угадали, Скрябин, – вздохнул бывший генерал-лейтенант. – Но вас, похоже, мой рассказ об этом сообществе цареубийц не очень-то и удивил?

– Ваш рассказ, – проговорил Николай и принялся правой рукой ерошить волосы у себя на затылке, – объясняет мне больше, чем вы можете себе представить. Этот пресловутый Орден искупительной жертвы – та самая организация, о которой писал в своём прощальном письме великий князь Николай Михайлович Романов – один из отцов-основателей «Ярополка»! Ты же помнишь, Мишка, – он повернулся к другу, – я читал тебе когда-то это письмо по памяти? И там говорилось:

« Об одном только хочу Вас предупредить. Мне удалось выяснить, что в Европе уже много веков существует тайная организация, ставящая задачей своей противодействие наступлению Армагеддона. Никто не может по своей воле снестись с нею; ее агенты сами выходят на тех, кто представляет для них интерес. Ваш покорный слуга в число таковых не вошел, и, вероятно, это уберегло меня от нового греха. Ходят слухи, что методы, которые организация эта применяет в борьбе со Злом, ничуть не лучше самого Зла » . [1]

Эти строки Николай Скрябин выучил накрепко – до самой смерти их не забыл бы.

– Похоже, – сказал Талызин, и на татарских его скулах заиграли желваки, – я вошёл в число тех счастливчиков, которых в эту организацию пригласили... В сообщество палачей для искупительных жертв!

А Миша Кедров покачал головой:

– Но ведь мы до сих пор не знаем, каким образом Верёвкин узнал про возможность ритуальных жертвоприношений, о которых упоминал Магистр! Может, и с Верёвкиным он тоже встречался – и подбросил ему такую идею? А заодно и предложил убить товарища Сталина?

– Вряд ли, – покачала головой Лара. – Верёвкин явно задумал свою операцию давно, ещё три года назад, когда пустился в бега, инсценировав свою гибель. Однако воплощать свой замысел он начал только минувшим летом. Спрашивается, почему он медлил? Скорее всего, потому, что у него не было кое-чего необходимого: алкахеста. И ему требовалось как-то его раздобыть. А если бы он действовал по указке Магистра, тот наверняка снабдил бы его этим эликсиром. Вряд ли алкахест в рукояти гладиуса был у него последним.

– Вероятно, – сказал Николай, – это я ненароком подложил Верёвкину свинью, когда проник летом 1936 года на дачу Бокия. Из-за меня тогда сосуд с алкахестом опрокинулся на Топинского. Ну, а потом, я думаю, Верёвкин отыскал способ извлечь драгоценное вещество обратно. Только этот способ не был быстрым. – Скрябин издал невеселый смешок.

И тут снова заговорил Родионов-Талызин:

– Должен сознаться, – сказал он, – я сам сообщил Фёдору Верёвкину всё, о чем говорил мне тогда Магистр. И мало того: я передал ему также содержание вашей, Скрябин, беседы с товарищем Сталиным – летом 1936-го. Да, да, не смотрите на меня так! Я стоял под окнами веранды всё то время, пока вы разговаривали.

– Но зачем же вы это сделали?.. – ахнула Лара. – Я хочу сказать: разве в ваших интересах было вооружать Верёвкина столь ценной информацией?

– Ох, Лариса Владимировна! – Бывший генерал-лейтенант поморщился. – Вы полагаете, я сам не понимал, что не в моих? Но Фёдор наш Степанович умеет быть очень убедительным. За это, вероятно, его и приняли в «Ярополк». Я понимал тогда, в тридцать шестом году, что мне нужно держать язык на привязи. Понимал, да! А сам говорил, не умолкая – только потому, что Фёдор Степанович попросил меня об этом. Так что, можно сказать: идею с именными убийствами я сам же ему и подбросил.

А затем он повернулся к Николаю и постучал указательным пальцем по списку вопросов, которые тот записал в свой блокнот, да так и оставил его раскрытым лежать на столе.

– Но зато, Скрябин, – проговорил бывший генерал-лейтенант, – я сразу могу вам сказать, какая из ваших версий правильная! Я понял теперь, где именно Верёвкина нужно искать. И даже знаю, как нам туда попасть – невзирая на то, что на всех милицейских постах наверняка есть ориентировка на вас четверых. Ведь явно не я один сейчас нахожусь в бегах!

Родионов-Талызин указал на ту часть страницы, где было написано название населенного пункта: Кучино. И Николай уже открыл было рот, чтобы сказать: «Отправляемся немедленно!». Однако вместо этого – как бы против собственной воли – произнес иные слова:

– Прежде нам нужно повидаться с одним человеком. Я должен с ним посоветоваться. Сейчас уже утро наступает, и приемные часы скоро начнутся.

– Ну, – усмехнулась Лара, сразу всё понявшая, – а мне, стало быть, опять придется стать племянницей Михаила Афанасьевича!

– Никаких племянниц! – строго сказал Родионов-Талызин. – Скрябина я еще смогу провести вместе с собой, а больше – никого!

4

А давнему другу Михаила Булгакова, актеру и режиссеру Смышляеву, взявшему псевдоним Резонов, в его тюремной камере тоже снился диковинный сон.

Виделся Валентину Сергеевичу его собственный кабинет в здании НКВД: с окнами, выходившими на площадь Дзержинского. Кабинет выглядел почти так же, как и пару дней назад, когда Смышляева вывели оттуда под конвоем. Разница состояла, пожалуй, лишь в том, что рядом с рабочим столом руководителя проекта «Ярополк» находился теперь ещё один стол: меньших размеров, квадратный. И на столе этом красовался огромный многоцветный глобус, подсвечиваемый изнутри электрическими лампочками. Так что самые крупные города сияли на нём яркими точками.

А за большим письменным столом Валентин Сергеевич увидел вовсе не самого себя: в его кресле сидел теперь Николай Скрябин – только прибавивший к своему нынешнему возрасту лет пятнадцать. Лицо его, приобретшее зрелую определенность черт, стало еще красивее. Но его густым черным волосам седина до срока придала оттенок соль с перцем.

Скрябин что-то писал – по обыкновению, в своём блокноте. Но затем вдруг поднял на Смышляева глаза – нефритово-крапчатые, с привычным насмешливым прищуром. И проговорил – так, словно приносил извинения:

– Вас вызовут сегодня к Хозяину. Но вы, когда будете с ним говорить, смотрите не на него – смотрите на гильотину.

И в тот же момент Валентин Сергеевич проснулся. Разбудило его лязганье ключа, которым отпирали дверь его камеры. За окном уже светило тусклое декабрьское солнце, и было даже странно, что арестованного руководителя проекта «Ярополк» не разбудили раньше. Ему даже завтрак забыли принести.

Дверь камеры распахнулась, и на пороге возник Лаврентий Павлович Берия, собственной персоной. Вид у наркома был какой-то помятый, и даже пенсне не могло скрыть мешков, налившихся синевой у него под глазами. А ещё – от Берии исходил весьма отчетливый запашок винного перегара.

«Ну, конечно! День Конституции же был! – вспомнил Валентин Сергеевич. – Они же все наверняка праздновали вчера!..»

– Одевайтесь! – распорядился нарком. – Товарищ Сталин желает немедленно с вами переговорить!

[1] Полный текст этого письма читайте здесь: https://author.today/reader/292072/2690242

6 декабря 1939 года. Среда

Москва. Подмосковье

1

Когда Смышляев вошел – второй раз за свою жизнь – в двери сталинского кабинета в Кремле, сам Хозяин уже сидел за столом: изучал какие-то тетради. А ведь не было еще и полудня – непомерно ранний час для того, кто привык работать по ночам! И на вошедшего Сталин глянул мимолетно, поверх исписанных тетрадных листов, как на посетителя, которого придётся принять, пусть он и явился не вовремя. Валентин Сергеевич, быть может, и зайти-то не решился бы, если бы его не препроводил до порога Лаврентий Берия – который сам остался ждать в приёмной.

– Присаживайтесь, товарищ Смышляев, – махнул Хозяин рукой на длинный ряд посетительских стульев, а затем вновь погрузился в чтение.

Валентин Сергеевич присел на край одного из стульев, ближайших к столу товарища Сталина, сделал глубокий вдох, стал оглядываться по сторонам. Да так и застыл с чуть приоткрытым ртом – забыл выдохнуть.