На столе Хозяина стояла гильотинка – вроде тех, которые используют для срезания кончиков сигар. Однако приспособления подобного рода, которые Валентин Сергеевич видел прежде, были маленькие, с тонкими лезвиями, с хрупкими деревянными рамами. Эта же машинка оказалась вдвое, если не втрое, больше тех – в неё вполне вошла бы рука взрослого мужчины. Боковины и основание механизма сделаны были из вороненой стали, а скошенный нож не уступал по остроте и толщине поварскому тесаку.

Перед мысленным взором Смышляева возникла картинка – жуткая, но и сатирическая: провинившиеся наркомы по очереди подходят к инквизиторскому орудию и на глазах товарища Сталина сами отсекают себе пальцы. Этакая версия обряда юбицумэ, практикуемого японскими якудза!

– Нравится вам игрушка? – Хозяин проследил направление взгляда Валентина Сергеевича. – Мне подарили её когда-то рабочие с Путиловского завода. Тоже мне, придумали: на что, спрашивается, она товарищу Сталину нужна? Товарищ Сталин сигар не курит. Как считаете, может, послать её одному старому другу – Уинстону Черчиллю?

«Смотрите на гильотину!..» – всплыла в памяти бывшего актера и режиссера фраза из его недавнего сна. Он не думал, что к сновидению этому и вправду был причастен Николай Скрябин. Скорее уж дар самого Смышляева сыграл с ним такую шутку. Но какая роль в решении его участи отводилась жуткой гильотине, он понятия не имел. И теперь произнес, изо всех сил стараясь, чтобы голос не подвел его – не начал дрожать:

– Вряд ли Черчилль обрадуется, если получит от вас подобный подарок, Иосиф Виссарионович.

– Вот и я боюсь, что не обрадуется! – подхватил Хозяин почти весело. – Но ничего: я ему пошлю ящик сигар в придачу. Нам ведь кто-то дал прикурить в Зубалове. Так, может, это британцы и постарались? Или, к примеру, японцы? У вас на этот счет есть какое-то мнение, товарищ Смышляев?

Повисло молчание.

– Большой вопрос, товарищ Сталин, – заговорил, наконец, Валентин Сергеевич – стараясь подделаться под темп речи Хозяина, – имеют ли события в Зубалове какое-либо отношение к Британии или Японии?

А затем Смышляев глянул на зеркально сиявшее лезвие настольной гильотины и вздрогнул: в стальном зеркале промелькнуло вдруг отражение, до странности похожее на лицо бывшего наркома внутренних дел: Николая Ивановича Ежова. И, не размышляя – просто повинуясь некому наитью – Валентин Сергеевич прибавил:

– Разве что – Николай Ежов был японским или британским шпионом. Ведь, кажется, именно это ему инкриминировали?

– Так вы, стало быть, верите в то, что бывший нарком Ежов вступил в сношение с британской или японской разведкой? – Казалось, товарищ Сталин просто иронизирует; однако тигриные его глаза так и вспыхнули, когда Валентин Сергеевич упомянул человека в ежовых рукавицах.

«Попал в точку!» – понял Смышляев. Он сделал еще один глубокий вдох, мысленно сосчитал до трех, а затем проговорил:

– Ни к одной, ни к другой иностранной разведке он, я полагаю, отношения не имел. Но от кого-то он получал задания. И – у меня есть основания полагать, что до недавнего времени Ежов был жив. И что именно он организовал... скажем так: диверсию в Зубалове.

Хозяин в деланном изумлении чуть приподнял брови.

– Дар ясновидения по-прежнему при вас, товарищ Смышляев? – Только на первый взгляд могло показаться, что это был вопрос.

«В большей степени, чем вы можете себе представить!» – подумал Валентин Сергеевич, а вслух сказал:

– Смею на это надеяться, товарищ Сталин.

– Тогда, быть может, у вас имеется, о чем сообщить – помимо бывшего наркома Ежова? Сейчас вот, к примеру, большая война в Европе идёт. Может быть, у вас есть какие-то предощущения относительно грядущих военных действий?

Смышляев похолодел: Сталин будто нюхом учуял, какие предощущения возникали у него на сей счёт. Первое из них было настолько пугающим, что Валентин Сергеевич опасался даже высказывать его вслух. Да и не знал он точной даты, когда это случится: вторжение в Советский Союз войск фашистской Германии, с которой только в августе подписали пакт о ненападении. А, раз не возникло предчувствия насчёт даты, то это предвидение не могло считаться достоверным! Ну, ведь, правда же – не могло?..

Зато второе предощущение являлось настолько четким и определённым, что Валентин Сергеевич без колебаний произнёс:

– Ровно через два года, считая с завтрашнего дня, авиация милитаристской Японии нанесет массированный удар по базе ВМФ США в Пёрл-Харборе. Это на Гавайских островах. И Соединённые Штаты после случившегося вступят в войну, которую с этого момента станут называть Второй мировой.

На сей раз Хозяин удивился непритворно: так достоверно сыграть недоверие даже бывшему актёру Смышляеву не удалось бы. Не меньше минуты Сталин молчал, явно обдумывая услышанное, потом сказал:

– Но вы же понимаете, товарищ Смышляев: о том, что случится через два года, мы только через два года и сможем узнать. Быть может, у вас имеются чуть более близкие предощущения?

Он так и вцепился взглядом в своего посетителя. Однако тот слишком хорошо помнил свой недавний сон: глядел не на лицо Хозяина, а чуть в сторону – на стальное устройство с блестящим лезвием. Сейчас никаких отражений на его поверхности не просматривалось. Зато Валентин Сергеевич заметил другое: устрашающая игрушка вдруг без всякой причины задрожала, покачнулась и...

Смышляев ничего не успел обдумать. Если бы стал думать, наверняка ничего не успел бы сделать. Да и не решился бы. Он вскочил со стула и метнулся вперёд с такой прытью, какой и во времена студенческой юности не выказывал. Он сбросил бы на пол саму гильотину, однако она находилась с другой стороны от него – по правую руку от Хозяина. А Валентин Сергеевич сидел с левой стороны посетительского стола. Так что выбора у бывшего актёра и режиссёра не оставалось.

Он в прыжке сбил Сталина на пол – вместе со стулом, на котором тот сидел. И успел ещё оглянуться через плечо, чтобы увидеть: скошенный нож псевдо-сигарной гильотинки сам собой ухнул вниз. Невероятным образом он пробил насквозь стальное основание путиловской игрушки, после чего вонзился в крышку сталинского стола, прорубив также и её. И, выйдя наружу, рассек бы правую ногу Хазина как раз на уровне бедренной артерии – если бы нога его ещё находилась там. А в следующий миг рядом с гильотиной с оглушительным грохотом взорвался – разлетелся на сотни частей – стеклянный чернильный прибор. И осколки его мутными градинами посыпались со стола на Смышляева и на Сталина, которого Валентин Сергеевич прижимал к полу.

Ну, а затем дверь кабинета распахнулась, и внутрь влетели – плечом к плечу – нарком внутренних дел Берия и сталинский секретарь Поскрёбышев.

2

Скрябин и сам считал, что искать Фёдора Верёвкина, ставшего палачом-имитатором, следует в поселке Кучино. Там, где не только собирались коммунары Глеба Бокия, но и находились прежние владения дворянина Никиты Озерова. И всё же Николай был уверен: прежде чем приступать к завершению дела креста и ключа, они должны посоветоваться с человеком, которого он определил в этой партии как Белого Короля: с Михаилом Афанасьевичем Булгаковым.

А ещё – Скрябин исподволь радовался тому, что Родионов-Талызин вызвался провести через другую, потустороннюю Москву его одного. Вот чего совсем не хотелось Николаю, так это чтобы Лара снова очутилась там: в пресловутом сведенборгийском пространстве – промежуточном мире духов, где застряли те, кто ушёл из мира живых, но не удостоился рая и не был низвергнут в ад. Достаточно было, что минувшим летом этот пугающий и диковинный мир едва не затянул в себя Лару насовсем – так что она и возвращаться оттуда не желала. И сегодня совсем была не рада, когда Николай вместе с бывшим генерал-лейтенантом ушёл из дому, оставив её в компании Кедрова и Давыденко дожидаться их возвращения.

Арка, изображенная на талызинской карте, и вправду оказалась вблизи от дворницкой квартирки, где все они прятались. Скрябин и его спутник вышли из подворотни, куда выходила дверь квартиры, и прошли по маленькому замкнутому дворику не более двух десятков шагов – в сторону дальней его части, где не просматривались ничего, кроме покрытых снегом кустов сирени. Родионов-Талызин раздвинул руками их ветки, а затем кивком показал Николаю, чтобы тот проходил первым.