Но и на этот вопрос ответила Татьяна Дмитриевна:

— То, что они были близнецами, как раз и могло раззадорить князя! Побудить его к тому, чтобы… — Она тоже попытались найти деликатное выражение, однако не преуспела в этом и просто продолжила говорить: — А когда он своего добился, последствия его уже не волновали. Да и кто вам сказал, что дети сестёр Гордеевых были его единственными бастардами?

Тут вдруг Иван хлопнул себя по лбу и выхватил из кармана сюртука серебряные часы — отцовский подарок. Отщелкнув крышку, он взглянул на циферблат. И даже застонал — словно у него внезапно пронзило болью коренной зуб. Даже Эрик Рыжий, до этого с упоением вылизывавший левую заднюю лапу с белым «браслетом», своё занятие оставил и посмотрел на хозяина с недоумением.

А Зина сразу догадалась, в чем дело:

— Сколько уже, Ванечка?

— Без четверти два. — Он покосился на тетрадь в Зининых руках. — А на то, чтобы только просмотреть эти записки, нужно часа три, не меньше!

И девушка поняла: у неё просто нет выбора. Да, папенька наверняка не одобрил бы её следующих действий. И неизвестно ещё, помогут это или нет! Но, во-первых, ради спасения папеньки они с Ванечкой и должны попасть к алтыновскому склепу. А, во-вторых, предпринять попытку всё равно требуется. Ибо, если это средство сработает, у них появится такое оружие против оборотней, какое они получить и не рассчитывали.

И Зина встала со стула, передала тетрадь Татьяне Дмитриевне, а затем повернулась к своему жениху:

— Давай-ка выйдем во двор, Ванечка! Я хочу испробовать одно средство.

А когда они вышли из дому (Татьяна Алтынова и Эрик последовали за ними), Зина рупором приложила ко рту ладони и прокричала — как могла, громко:

— Дурной глаз, не гляди на нас!

30 августа (11 сентября) 1872 года. Среда

Когда Павел Антонович Парнасов вернулся из аптеки, прямо в прихожей его поджидал престарелый Мефодий: алтыновский лакей с седыми бакенбардами. И доктору при взгляде на него впервые пришла мысль: да он же вылитый князь Пётр Иванович Багратион — генерал от инфантерии! Только ставший лет на двадцать старше возраста, в котором тот скончался от раны, полученной на Бородинском поле. Удивительное дело: и взгляд у лакея казался таким же цепким, и линия рта — столь же упрямой.

— Господин Сивцов просили вам передать: они ждут вас в кабинете хозяина — для совещания. Нужно ли, милостивый государь, вас туда проводить? Или вы знаете дорогу?

И теперь, когда Парнасов по-иному взглянул на лакея, манера его речи представилась доктору странноватой: словно бы неестественной. Что-то нарочитое почудилось Павлу Антоновичу в том, как старик выговаривал слова. Так могли бы звучать со сцены реплики актёра, исполняющего характерную роль.

— Дорогу я помню. — Доктор сказал правду: в этом самом кабинете он имел когда-то беседу с Кузьмой Алтыновым, который недвусмысленно дал понять, что будет с ним, Павлом Антоновичем Парнасовым, ежели он расскажет кому-либо об обстоятельствах рождения Иванушки Алтынова. — Но не вернулся ли домой Иван Митрофанович?

— С самого утра их не было.

Лицо лакея приняло такое искреннее сокрушенное выражение, что доктор подумал: а не померещилось ли ему актерство Мефодия? Так убедительно не сыграл бы и сам великий Михаил Щепкин.

Размышляя об этом, Павел Антонович вынул из кармана своего сюртука-визитки коричневый бумажный пакет со старинным кушаком и машинально положил его на маленький резной столик, стоявший возле входной двери. А затем, отвлекшись на собственные мысли и воспоминания, ухитрился об этом пакете позабыть. И с одним лишь саквояжем в руках отправился в располагавшийся на втором этаже кабинет, где его поджидал Сивцов.

Доктор переговорил с Лукьяном Андреевичем о воде, коей требовалось обеспечить жителей Миллионной улицы. И сообщил старшему приказчику, что он, Парнасов, должен будет вскоре отлучиться из дому. А потом вдруг спохватился:

— Да, и ещё: газетчику Свистунову причитается вознаграждение за сделанную находку! Сейчас я вам покажу кое-что.

И доктор сам, дабы не вызывать лакея, спустился к столику, что стоял у парадных дверей. Только вот — бумажного пакета на нём уже не было.

Мефодий же, которого Парнасову пришлось-таки позвать, клятвенно его заверил: он пакета этого не трогал и даже не видел.

— Но тут, в прихожей, — прибавил после короткого раздумья лакей, — крутился тот мальчишка — посыльный из доходного дома господ Алтыновых. Вот надо бы его расспросить!

Однако отыскать мальчика не удалось — только лишние четверть часа были на это потрачены впустую. Зато на глаза доктору попался другой ребёнок: Парамоша, сын садовника Алексея. Парнасов легко мог бы пройти мимо него: парнишка сидел на корточках в тёмном углу коридора первого этажа, и его щупловатую фигурку почти полностью скрывала тень. Однако Парамоша чуть вытянул вперёд правую ногу и, закатав над башмаком штанину, что-то пристально разглядывал на нижней части голени. Доктор, шагая мимо, едва не споткнулся о его ногу, опустил глаза — да так и ахнул.

На вершок выше щиколотки на Парамошиной конечности просматривались такие же укусы, какие доктор видел у Валерьяна Эзопова. Разве что — они выглядели чуть более свежими. Они тоже не кровоточили, и не похоже было, что они причиняют ребёнку физические страдания. Но, когда Парамоша поднял на доктора глаза, в них стояли слёзы.

— Дай-ка я взгляну, что там у тебя! — Павел Антонович склонился над мальчиком и протянул руку, намереваясь повыше закатать его штанину

Однако ребёнок издал звук, одновременно походивший и на рыдание, и на рычание. И, вскочив на ноги, толкнул доктора так, что чуть было не сшиб его с ног. А затем припустил по коридору бегом — к двери чёрного хода.

— Я не сделаю, чего он хочет! — крикнул Парамоша на бегу, не оборачиваясь.

Первым побуждением Павла Антоновича было: кинуться за ним следом. И он даже сделал движение в ту сторону. Однако мальчишка уже скрылся за дверью чёрного хода, а доктор ещё и шагу не успел сделать. Нечего было и рассчитывать, что погоня увенчается успехом.

— Что же родители-то его — ничего не заметили? — пробормотал доктор.

Но тут же подумал: при желании мальчик легко мог свои раны скрыть. Мать с отцом его нагишом не видят — он уже слишком большой для этого. Разве что — они все вместе отправились бы в баню.

Впрочем, Павел Антонович положил для себя: он переговорит с родителями Парамоши, как только исполнит поручение Ивана Митрофановича Алтынова. А заодно и выяснит, кто и чего мог от ребёнка хотеть.

С этой мыслью Парнасов развернулся и зашагал к маленькой лесенке, что вела в подвал алтыновского дома. Ключ от нужной подвальной двери доктору уже вручил господин Сивцов.

Конечно, Илья Свистунов не мог знать, какие события предшествовали появлению на площади перед доходным домом мальчишки-посыльного и сына садовника. Уездный корреспондент уразумел только две вещи. Во-первых, загадочному субъекту с обликом Ангела-псаломщика зачем-то нужна была тряпка, которую он, Илья Свистунов, опрометчиво передал доктору Парнасову. И юный посыльный откуда-то знал, что она ему будет нужна. А, во-вторых, сын садовника Алексея явно понятия не имел о том, что господин Алтынов категорически запретил обращаться за помощью к представителям уездной полиции. Ибо направился Парамоша прямиком к исправнику Огурцову. Который при его приближении не поглядел на него, а только повернулся к нему одним ухом — как если бы сумел расслышать шаги мальчика, но самого его приближения не увидел.

И уездный корреспондент решился. Двигаясь бочком и чуть ли не приставным шагом, он медленно отошёл от дома, в тени которого прятался. И, стараясь, чтобы гомонящие пожарные закрывали его своими корпулентными фигурами, двинулся к сидевшему на подводе Огурцову. По пути Илье Григорьевичу пришлось сделать небольшой крюк: обойти по дуге «Ангела» и мальчишку-посыльного, дабы не попасться этим двоим на глаза. Того, что его увидит исправник, господин Свистунов не опасался. Понял уже: по какой-то причине Денис Иванович Огурцов лишился зрения. И в свете всего, что происходило сейчас в Живогорске, уездный корреспондент этому обстоятельству не очень-то и удивился.