И с этими словами он, опустившись на одно колено, с размаху врезал велосипедным звонком по затылку стонущего человека. Бить оказалось не очень-то и сподручно, так что сразу пришлось нанести повторный удар. А потом ещё один. И ещё. И так – пять раз подряд. Человек, в чьей руке был зажат металлический кругляш, не сомневался: именно пять являлось правильным числом.

4

– Орудие убийства мы, скорее всего, найдём не раньше, чем самого убийцу, – произнёс Николай, кривясь, как от хинного порошка. – Прежний душегуб всегда использовал один и тот же предмет, когда расправлялся со своими жертвами: ручку от чугунной сковороды. Может, он где-то поблизости углядел что-то похожее. И это стало лишним стимулом к его возвращению.

– Возможно, – заметил Самсон, всё-таки прекративший браниться, – нужно ещё и то учесть, что здесь неподалёку – Бутовский полигон. Может, Василия Комарова и его жену-подельницу в 1923 году там и расстреляли? Вдруг это как-то повлияло на ход дела?

Они все четверо стояли теперь у края оврага – ждали приезда криминалистов. Давыденко выбрался наверх, придав сперва мёртвому телу прежнее положение. А Николай, Лара и Михаил подошли поближе, стараясь не затоптать имевшиеся около оврага мужские следы. На убитого они почти и не глядели теперь – осматривали само место преступления.

– Не исключено, что и близость Бутовского полигона сыграла свою роль, – сказал Николай.

Но про себя подумал: если и сыграла, то лишь в качестве фактора косвенного воздействия. Во-первых, расстрелять супругов Комаровых могли и не здесь вовсе, а прямо на Лубянке. Скорее всего, было именно так. Не решились бы везти их сюда через всю Москву. Горожане, знавшие про злодеяния душегуба и его жены, вполне могли отбить их по дороге у расстрельщиков, чтобы, скажем, сварить заживо в кипятке. Скрябин знал: о намерении именно так с Комаровыми поступить многие тогда заявляли.

А, во-вторых... На этом «во-вторых» Николай даже мысленно споткнулся – настолько не хотелось ему строить подобные предположения. Но всё же – приходилось признать: он сам отчасти мог быть повинен в возвращении шаболовского душегуба. Четыре месяца назад, летом, он оказался перед выбором: спасти Лару или гарантированно исполнить требования демонических сущностей, что обитали в пространстве, которое Николай называл для себя территорией теней. Выполнение этих требований было условием вечного удержания неупокоенного духа Василия Комарова в границах инфернального мира. И Николай Скрябин выбрал тогда спасение Лары. Да он и снова сделал бы такой же выбор, даже зная наверняка, что из-за этого шаболовский душегуб сможет вернуться обратно – в измененном обличье.

Так что именно он, старший лейтенант госбезопасности Скрябин, мог оказаться в ответе за то, что монстр, покинувший мир живых шестнадцать лет назад, отыскал новую в него лазейку.[1]

Впрочем, от самоедских мыслей Николая быстро отвлекли.

– Но как же палач заставил Озерова спокойно стоять возле оврага и ждать, когда в него выстрелят? – задала резоннейший вопрос Лара. – Ведь не идиотом же уродился этот Никита Иванович! Должен был понимать: он так и так получит пулю. Может, палач стрелял ему в спину, а не в затылок, потому что в последний момент Озеров всё-таки решил пуститься в бегство?

– Нет, – Николай покачал головой, – к оврагу ведут две цепочки следов равной глубины. Конечно, наши трасологи ещё изучат их. Но уверен, что они сделают вывод: и палач, и жертва шли сюда ровным размеренным шагом. Никто ни от кого не бежал, и наверняка...

И тут что-то вдруг произошло. Николай оборвал собственную фразу на полуслове, поскольку перед его глазами, будто въяве, стали возникать картины. Недвусмысленные, хоть лица их участников и выглядели размытыми.

Вот – палач-имитатор с нескольких шагов стреляет жертве в спину.

Вот – недостреленный Озеров пытается от него уползти, хоть и истекает кровью. И, возможно, уже получил смертельные ранения.

Вот – палач спускается следом за ним в овраг, однако не палит ему в затылок, как, вероятно, собирался. Его отвлекает блеск: что-то сверкает возле самого льда замерзшей речушки. И шустрик, словно бы позабыв о своём деле, спускается на дно оврага, протягивает руку и...

Тут человека в овраге отгородила от Николая белесая воронка – состоявшая из мельчайшей снежной пыли. Вырывалась она, крутясь расширяющимся смерчем, из того самого блестящего предмета: никелированного кругляша на велосипедном руле. И вот – из вихрящейся снежной мути начали один за другим выступать силуэты мужиков: в сдвинутых на глаза простонародных кепках, в армяках, в разбитых сапогах и даже в лаптях. Каждый из них возникал на миг, не более. Но и этого Скрябину хватало, чтобы разглядеть: затылки у всех были размозжены так же, как теперь – у Озерова. Николай попробовал считать возникавшие силуэты, но в начале третьего десятка сбился и бросил это занятие.

А потом из зеркальной поверхности (велосипедного звонка) металлического кругляша начали как бы выдавливаться силуэты иные: скрученные, истончившиеся, будто вырезанные из папиросной бумаги. Они, впрочем, начинали наполняться объёмом, как только вырывались наружу. И очень скоро Николай понял: он видит перед собой абрисы двух женщин и двоих мужчин. Он едва успел подумать: могло ли оказаться так, что это – отображения четырёх первых жертв имитатора? И тут вдруг все силуэты: и возникшие первыми, и сформировавшиеся позже – начали друг на друга наползать, продолжая вращаться и возникая друг в друге, как в зеркале.

Длилось это секунды три или четыре. А затем коловращение внезапно прекратилось: все отражения будто слиплись между собой, соединились в один общий поток и устремились к имитатору. Образовали возле его лица мутноватое бесформенное облачко. Обычно такие возникают на морозе, когда изо рта человека вырывается пар при дыхании. А тут случилась ровно противоположное: палач-имитатор сделал вдох – и на вдохе этом втянул облако отражений в себя.

И тут же видение Николая Скрябина пропало – словно бы схлопнулось. Остался только колючий мороз, изломанные кусты боярышника на краю оврага да мертвец на льду Комаровской речки, вокруг головы которого замерзшая кровь образовала подобие раздавленного арбуза.

«Вот оно что: их было два – два зеркала! – Николай едва удержался, чтобы не произнести это вслух. – И одно оказалось напротив другого, как во время старинных страшных гаданий...» Однако озвучивать эту мысль пока не следовало: сперва нужно было хорошенько обдумать всё самому. Соотнести произошедшее с протоколом «Горгона». И понять, как это может помочь делу – если может помочь.

Скрябин рукой в перчатке потянулся, чтобы взъерошить волосы у себя на затылке – забыл, что на нём зимняя шапка. А Миша тем временем проговорил:

– Почему Озеров стоял, как овца на заклании – это, конечно, интересно, но не столь уж и важно. Главный вопрос сейчас вот в чём: если душегуб и вправду вернулся, то что он станет делать дальше?

Скрябин лишь невесело хмыкнул в ответ:

– Это-то как раз очевидно: он возьмется за старое. Главный вопрос в другом: с чьим лицом душегуб теперь ходит? Кто из наших троих подозреваемых стал для него сосудом? Реципиентом – как выразилась Лариса Владимировна.

[1] О сделке, касавшейся шаболовского душегуба, шла речь в романе «Следователь по особо секретным делам»: https://author.today/work/242547

3 декабря 1939 года. Воскресенье

27 июня 1936 года. Суббота

Москва

1

Николай Скрябин с детства привык считать третье декабря своим первым днём рождения. В его метрике так и было записано – что родился он 3 декабря 1916 года, в городе Петрограде. Однако после перехода на григорианский календарь дата его рождения сместилась на 13 дней. И в паспорте Скрябина она значилась уже как 16 декабря. Но вышло так, что Колина бабушка Вероника Александровна взяла за правило поздравлять внука с днём рождения дважды: первый раз – третьего числа, второй раз – шестнадцатого.