12 июля 1935 года.

Раннее утро субботы

1

Стебельков не пошел домой, остался ночевать в своем кабинете: куда менее просторном и комфортабельном, чем кабинет Семенова. Но Иван Тимофеевич был здесь один, мог не следить за выражением своего лица и беспрепятственно расхаживать из угла в угол, не объясняя никому причин своего беспокойства.

– Глупо, глупо было полагаться на сопляка, – бормотал Стебельков себе под нос, раз за разом повторяя эту фразу.

Произнести ее вслух он не решался. Григорий Ильич – ненавистный начальник и благодетель – запросто мог поставить прослушку в его кабинет. Может, Семенов и считал Ивана Тимофеевича пустым местом, но подстраховаться на его счет всё же мог. А то и вовсе – мог своим собачьим чутьем унюхать неладное, почуять, что в «Ярополке» завелся крот.

Хотя, если вдуматься, кто, как не сам Григорий Ильич, подтолкнул его к предательству? Разве не служил ему Стебельков верой и правдой, разве не выполнял для него всю грязную работу, разве отказывался хоть раз от самых мерзких заданий? Нет, ни разу. А что в благодарность? Да, звание капитана госбезопасности – это было не так уж плохо. Но при таком‑то звании он не мог подняться в «Ярополке» даже на ту нижнюю ступень иерархии, куда мгновенно определили мальчишку Скрябина! И не мог только потому, что у него, Ивана Тимофеевича, не оказалось никаких этаких способностей. Как будто он был в этом виноват! Как будто заслугой того же Скрябина было обладание этими способностями – полученными от рождения!..

Но следовало признать: очередное неслужебное задание Григория Ильича – похитить книги у Николая Скрябина, – практически спасло Стебелькова. И особенной удачей было то, что он, Иван Тимофеевич, успел‑таки увидеть склеенный из кусков фотопортрет Анны Мельниковой – до того, как его усыпил тот дрянной порошок. Так что, зная о пропаже улик с кинофабрики военных и учебных фильмов, Стебельков без труда сложил два и два.

А дальше всё и вовсе пошло великолепно. Не ему пришлось тратить силы и аргументы, чтобы убедить мальчишку сотрудничать – тот сам решил завербовать его! Вот умора‑то!.. Да еще и деньги ему давал – за то, что Стебельков сделал его пешкой в своих руках.

Конечно, от мальчишки придется избавиться, равно как и от его приятеля, Кедрова – черт его знает, что Скрябин разболтал ему. Но – этот вопрос встанет лишь в том случае, если нынешняя авантюра завершится благополучно. А дело провалится, если наниматели (истинные наниматели) Стебелькова узнают, что тот доверил спасение Анны какому‑то полубезумному юнцу, то самого Ивана Тимофеевича уберут в кратчайшие сроки. Это уж к бабке не ходить… А может, свои прикончат его раньше.

Так что у Стебелькова имелись все основания метаться по кабинету и ждать, не зазвонит ли его телефон, и не прикажут ли ему спускаться в подвал – где его самого расстреляют, поскольку Скрябин даст подробные показания, с чьей именно помощью он проник в чекистское подземелье.

2

Удача и неудача – категории относительные.

Если бы в тире НКВД не появился так неудачно Григорий Ильич, то Скрябин действовал бы по своему первоначальному плану и всего лишь дернул бы рубильник на распределительном щитке. Несомненно, даже лубянские палачи быстро догадались бы вернуть рубильник в прежнее положение; по всему подвалу загорелся бы свет, и поиски беглецов многократно упростились бы.

Но Николаю пришлось первоначальный план изменить. Понимая, что на отключение электричества рукой у него будет лишь доля секунды, он оставил провода снаружи – чтобы не пришлось открывать шкафчик. А вырванную с мясом электропроводку восстановить в темноте оказалось не так‑то просто. Фонарей же у расстрельщиков с собой не было.

Под чирканье спичек, горевших недолго и обжигавших пальцы, под собственную неумолчную брань экзекуторы метались по тиру. И даже вопреки уставу позабыли о приговоренных – которые, впрочем, так и стояли короткой шеренгой и никаких попыток скрыться не предпринимали.

Всё это продлилось бы весьма долго, когда б не Семенов. Твердой походкой, словно темнота ничуть не мешала ему, он двинулся к распределительному щитку и распахнул его. Скрябин при виде этого вынес бы заключение: никталопия. Четверо же расстрельщиков едва не обратились в соляные столбы, глядя при свете гаснувших спичек, как комиссар госбезопасности 3‑го ранга практически в полной темноте возится с проводами, зубами зачищая их концы.

Неспроста Григорий Ильич не верил в существование электричества. Во‑первых, бо́льшая часть его жизни приходилась на те времена, когда электрический ток мог считаться в лучшем случае сказкой. Во‑вторых, на него самого электричество не действовало никак: сколько разрядов ударило в него, пока он возился со щитком – одному богу известно, но чекист ни одного из них не почувствовал.

Но зато само происшествие с восставшими мертвецами и погасшим светом явно выбило из колеи комиссара госбезопасности. Иначе как можно было объяснить тот факт, что он заметил отсутствие Анны Мельниковой лишь тогда, когда в подвале удалось – благодаря его усилиям – восстановить освещение?

Первым делом Семенов кинулся звонить по внутреннему телефону: вызывать подмогу и только тут увидел трубку без шнура. Ругнувшись, но уже довольно вяло (следовало ожидать, что заговорщики сделают нечто подобное), комиссар госбезопасности решил пока полагаться на собственные силы. И начал с опроса своих подчиненных.

Минут пять ушло у него на заслушивание свидетельских показаний, среди которых ценным было лишь одно. Исходило оно из уст пьяного исполнителя, разглядевшего трупное лицо и кошмарный костюм того субъекта, который поднялся из мертвых, чтобы вырубить свет в тире НКВД. Можно было предположить, что целых два приговоренных оказались живыми после вечерней «свадьбы», однако у Григория Ильича имелось на сей счет совсем другое мнение.

– Ну, сволочь, – проговорил Семенов, и даже глаза его, обычно лишенные всякого выражения, при этом слегка сверкнули, – далеко ты всё равно не уйдешь. – А затем распорядился: – Одному – стеречь этих, – кивком головы он указал на безмолвную группу из трех узников, – еще один – наверх, за подкреплением, а двое – за мной! Деваться бегунам некуда!

3

Насчет того, что деваться некуда, Григорий Ильич, увы, был прав. Николай Скрябин заблудился.

Он всё никак не желал верить в это, и, держа Анну за руку, два раза подряд пробежался с ней по тому участку коридора, где, как он хорошо помнил, находилась секретная дверь. Однако насыпанная им горка пудры пропала без следа. Коля почти что утыкался носом в коридорный плинтус, стараясь заметить малейший зазор между ним и замаскированной дверью, пытался простукивать стены и даже ощупывал цементные швы между кирпичами – всё было безрезультатно.

Анна поняла, что спутник ее не знает дороги, гораздо раньше, чем он сам сумел это осознать.

– Как вас зовут? – спросила она Скрябина, когда тот остановился посреди коридора и принялся трясти свой карманный фонарик, надеясь воскресить умирающую батарейку.

– Николаем. – Юноша впервые за все время посмотрел на неё в упор, и даже тусклого света фонаря ему хватило, чтобы разглядеть ее лицо.

Оно не выражало ни страха, ни недоумения; единственное, что Скрябин с изумлением прочел на Аннином лице, было возмущение.

– Должно быть, Николай, – проговорила Анна, – у вас слишком много времени ушло на ваш замечательный грим. Придумать, как вы будете отсюда выбираться, вы уже не успели.

Не похоже было, что она удивляется своему чудесному спасению или испытывает благодарность по отношению к тому, кто помог ей покинуть страшный тир НКВД.

«Ладно, – решил Николай, – почему она так говорит, мы разберемся позже». В отдалении – пока в отдалении – уже раздавался топот их преследователей.