— Ну ничё-ничё… Держись, паря, щас мы тебя достанем, всё хорошо будет…

Это ж сколько он в бархане пролежал, бедолага? Обдираясь о какие-то острые железки, вытащил дойча из «Тигра». Вот это, бля трофей!

Когда «Саранча» вышел из-за бархана, с привязанным на броне телом, меня встретила недоуменная тишина.

— Доклад, казак.

— Во время боя мною был обнаружен поврежденный шагоход дойчей, предположительно «Тигр». Ну, мало там что осталось для точного опознания. При попытках взять, по праву нашедшего, трофей, был добыт пленный. Допрос не проводился ввиду крайней слабости пленного. Предварительный доклад закончил.

— Эк ты, — крякнул штабс-ротмистр. — Нахрена так казённо-то? До базы твой трофей доживёт?

— Да шут его знает, — пожал плечами я. — Водой напоил, но без фанатизма. Стимулятор вколол. Часа два живой будет.

— Ну смотри. Тебе за него отвечать.

— Э-э, это с чего?

— Ты его от смерти спас, в этих Европах «долг жизни» называется, они у островных альвов нахватались, пока те на свой Авалон не свалили. Он теперь вроде как твой холоп или… вассал, что ль, или ещё как-то, я, если честно, не силён. В подчинении, короче, пока долг не отдаст. У нас-то эта придурь не прижилась. Закрыл тебя брат спиной — проставься, выпей с ним, побратайся аль отдарись, но чтоб в холопы — эт перебор.

— Вот вы меня порадовали!

— Ага, обращайся, если чё. Ладно, хватит лясы точить. Трофейщики, всё что можно собрали?

— Так точно, господин штабс-ротмистр!

— Выдвигаемся! В походную колонну, «Саранча» — вперёд!

ЛИЦО ПОДОТЧЁТНОЕ

Русские шагоходы возвращались на базу бодрым маршем.

На базе я сдал пленного безопасникам, пусть сами выясняют, чего им там надо, мне своих головняков хватает.

Штабс-ротмистр представил доклад, в котором так расхвалил меня есаулу, что с его слов выходило, будто я чуть ли не в одну калитку всех «Кентавров» порвал. Только, говорит, в конце дно пробило, да и то за дриснёй умудрился пленного взять, прям не одевая штаны. И пилоты «Детин» стоят ржут, дескать: «героический казак, даже бумагу подтирочную у меня не взял». Есаул просмеялся, утёр слезу:

— Ну, быть тебе с медалью, казак!

— Служу царю и Отечеству!

— Все бы так служили!

Опять все ржут, рэксы-верблюды́, пень горелый. А у меня об одном уж мысли: поскорее «Саранчу» в капонир загнать да морду лица помыть. Им-то в закрытых кабинах хорошо, а я? Ладно, интендант мне очки нашёл, навроде тех, что пилоты лёгких «этажерок» носят, да маску полумагическую защитную для дыхалки, иначе и зола, и сажа, и масляные брызги, не говоря уж о песке и пыли — всё моё! А уж если в смеси…

Но прикрывала защита только самое главное, а остальное пространство моей физиономии оказывалось в разной степени расписным. Учитывая, что сегодня и валялся, и копался, помыться мне хотелось прям очень.

Назавтра, выйдя для утреннего моциона, я нос к носу столкнулся с белобрысым тощим парнем, топтавшимся у входа в мою палатку. В госпитальной пижаме. Стоит бумагу мне тычет.

— Чё тебе, служивый?

Из протянутой бумаги явствовало, что Хаген фон Ярроу находится на излечении в полевом госпитале Российского Экспедиционного Корпуса. Я таращился на бумажку, ничего не понимая.

— Болезный, — ну а чё, из госпиталя же, — я ещё раз тебя спрашиваю, нормальным, человеческим языком — тебе чего от меня надо?

— Согласно международной конвенции, я признан ограниченно дееспособным, — с легким акцентом заявил парень, — и передан под опеку Коршунова Ильи.

— Чего⁉

— Вы меня спасли, теперь я ваш вассал.

— А у меня спросить не забыли? А? Стой тут, зассал, мать твою, я щас!

В палатке быстро одел комбез пилота, только вместо шлема — фуражку, казак я или где?

Выскочил. Этот «зассал» стоял на прежнем месте.

— За мной!

Я понёсся к штабному корпусу. Дойч не отставал. И главное, такая безмятежная улыбка на лице. Похоже, для него всё было в порядке вещей.

В штабе к походному атаману меня не пустили. Чином не вышел. А безопасник, крутя белоснежный ус, вообще заявил, что это теперь не их дело, а исключительно моё. И если мне дойч тут не нужен, то чтоб я его грузовым дирижаблем на родину отправил, чтоб он тут территорию не засорял. На мою родину, не его!

Дойч стоит, лыбу тянет. Я безопаснику:

— Ага! У меня жена дома, молодая-красивая, и я этого белобрысого козла в огород ей пришлю, да⁈

Тот ржёт:

— Ты за него ответственен, ты им и распоряжайся. Можешь вообще пристрелить, чтоб не мучаться.

Господин безопасник у нас, конечно, известен чёрным юмором, но подыграть стоило. Мы оба задумчиво посмотрели на дойча. Тот такой перспективе явно был не рад, улыбка поувяла:

— Не нужно меня стрелять, я есть очень хороший пилот! Венская механическая школа, с отличием.

— У меня «Саранча», это легкий мех англского производства. И рулю я сам. Нахрена мне ещё один пилот?

Нет, кресла два. Но садить на свою шею эту немчуру я категорически не хотел!

Дойч замялся.

— Ну, может, вы найдёте мне применение? Я могу быть механиком.

Нда, похоже, мне от этого подарка не избавиться.

— Ладно… Ты в госпитале на излечении? — он кивнул. — Вот и излечайся до победного. У меня сейчас боевой выход, а там посмотрим.

Я НЕЧАЯННО…

Ага. Посмотрел. В рутинной операции сопровождения мне из франкского карамультука пробили кабину. И осколком брюшину распороло. Мне, не шагоходу. Не помогла скорость. Всё что смог — это выйти из боя, на ходу вколоть стимуляторы, чтоб в обморок не рухнуть. Кровища хлещет, еле-еле за бархан уковылял. «Саранче»-то толком ничего, просто еще одна дыра в кабине, а вот мне чего-то совсем нехорошо. Посадил шагоход, залил гелем дыру в животе — ох, ребятушки, прям совсем дурно.

Съездил, ссуко, в Сирию за хлебушком!

«Напрасно Мару-уся ждёт мужа домо-ой!»

И что-то такая злоба накатила — хрена вам, думаю. Щас отдышусь и таких пиндюлей, вам суки, выпишу. Как раз стимуляторы подействовали, и от лечебного геля холодок по животу пополз, вроде ещё можно повоевать. Поднял «Саранчу». Вперёд!

Выскочил из-за бархана, а там уже наши почти превозмогли. Пока я шкуру латал, франков добили, и вылез я уже к шапочному разбору. Только что успел — в опорный шарнир «Шевалье» льдом засадить. Он на него осел, и наш «Святогор» смял ему башню. Всё. Виктория.

Шагоходы сошлись. Хорунжий Соколов высунулся из открытого люка «Святогора»:

— «Саранча» — жив?

— Жив, но прям чуть. Зацепило меня, господин хорунжий. До базы бы дотянуть. Чего-то мне нехорошо…

— Ещё бы! Все видели, как по твоему шагоходу долбануло, аж искрами метров на пять сыпануло. Ты зачем меня закрыл? Может, и не пробило бы, броня-то у «Святогора» толще.

— Я???

— А кто же?

— Не могу знать, господин хорунжий, должно, случайно получилось.

— Ага, «случайно»! Знаю я тебя, уже наслышан. Давай рысью в часть, и сразу в госпиталь! «Малыш», сопроводишь его, а то на ходу в обморок грохнется. Ходу, ходу!

Так я оказался в госпитале. По-серьёзному, чтоб вот так шили, осколки вынимали, да ещё чтоб маги лечили — в первый раз. По дороге рана от тряски опять стала кровить, и на базу заходил, словно в тумане. Открыть люк кабины смог, а дальше всё. Как вынимали из «Саранчи» — уже не помню. Очнулся через неделю. Это мне уже медсестричка Аня сказала, когда я в себя пришёл: как в беспамятстве вытаскивали, да как на операционном столе в моих потрохах дохтур осколки собирал. Один даже мне на память оставили, по местной традиции.

Житьё в госпитале, я вам скажу, тоскливое.

Лежу. Пошевелиться не могу, весь по тушке перемотанный, и зафиксированный — видать, чтоб не дёргался. В руке капельница. Есть нельзя, пить нельзя. Даже разговоры особо нельзя. Веселуха, одним словом!