Но Скрябин не успел решить, как ему распорядиться этим собранием улик. До него донесся приближающийся звук: урчание автомобильного мотора. Николай снова поглядел в окно: Золотарёв вскинул голову – явно прислушивался. А через пару мгновений в распахнутые дачные ворота, створки которых Скрябину были видны, въехал грузовичок-полуторка. В кузове его что-то погромыхивало, передвигаясь с места на место при движении по снежным ухабам. Однако разглядеть за бортиками громыхавший предмет было невозможно.

6 декабря 1939 года. Среда

Кучино. Московская область

Москва – одна и другая

1

Более удобного момента уж точно не представилось бы! Он и так медлил непозволительно долго, пока Золотарёв заговаривал ему зубы: явно ждал возвращения Феди, тянул время. Николай схватил с банной полки предмет, лежавший к нему ближе остальных: велосипедный звонок. Сделал это левой рукой, правой продолжая сжимать пистолет. Но теперь стрелять было поздно: Верёвкин услышал бы звук выстрела. Сразу всё понял бы.

Звонок Скрябин бросил в окно несильно, по плоской дуге. Но уже в полёте подправил его движение – круто изменил его траекторию. Использовал по полной программе свой особый дар. И никелированный кругляш ударил Василия Золотарёва точно в переносицу. Конечно, в висок было бы надежнее, но – меховая шапка сильно смягчила бы удар.

На овчинный тулуп моментально хлынула кровь. А Золотарёв прижал к лицу обе свои исцарапанные ладони. Однако прежде, чем он это сделал, Николай успел заметить: его лицо словно бы провалилось внутрь посередине. И образовавшийся провал имел цвет раздавленной клубники.

Только вот – Василий Петрович, хоть и покачнулся при ударе, но не упал, как рассчитывал Скрябин. А когда он – секунды через три-четыре, не более, – отнял руки от лица, Николаю открылось поразительное зрелище. Только раз в жизни он видел нечто подобное: летом 1935 года, когда ему довелось схватиться с тогдашним руководителем «Ярополка» – валлийским колдуном Симмонсом, которого здесь, в СССР, все знали как Григория Ильича Семенова.

Провал на лице Золотарёва затягивался сам собой – прямо на глазах Николая. А сломанная переносица самопроизвольно двигалась, распрямлялась, восстанавливая прежнюю конфигурацию. Картина выглядела настолько завораживающей, что Скрябин чуть ли не четверть минуты глазел на происходящее – не мог оторвать глаз. А когда он крикнул, наконец: «Поднять руки, стоять на месте! Стрелять буду!», то понимал уже, что его угрозу Василий Петрович Золотарёв сочтет смехотворной.

Главное же: со своего наблюдательного поста за окошком-амбразурой Николай видел, как открылась кабина остановившейся во дворе полуторки. И как спрыгнул на землю мужчина – в чёрном драповом пальто и цигейковой ушанке. Он даже не дал себе труда, чтобы сменить одежду после событий на Глебовской улице. Как видно, и в самом деле считал себя неуязвимым.

Приехавший – Верёвкин? Комаров? – двинулся по какой-то тропке, протоптанной в снегу, по направлению к дому. Но Николай уже не смотрел на него. Всё его внимание поглотило другое зрелище.

Над открытым кузовом полуторки, где давеча что-то громыхало, разливалось – едва заметное при дневном свете – зеленоватое сияние. Скрябин, быть может, и вовсе не заметил бы его, если бы это светящееся облачко было обычным – бесформенным, наподобие клочка тумана. Однако фосфоресцирующий сгусток, поднимаясь над кузовом, приобретал отчётливые крестообразные очертания.

И, словно из дальней дали, до Николая донесся голос Василия Золотарёва, отвечавшего на его предостережение:

– Да стреляйте, коли вам патронов не жалко!

И с этими словами он, повернувшись к Скрябину вполоборота, крикнул человеку в чёрном пальто:

– Федя, в нашей бане – гость! Николай Скрябин собственной персоной! Разберись с ним!

2

Как раз тогда, когда Лаврентию Берии доложили, что на бывшей бокиевской даче слышали стрельбу, он собирался отдать распоряжение: снять засаду на квартире Николая Скрябина. Так что – высвобождавшимся ресурсам тут же нашлось применение. Лаврентий Павлович и сам не мог бы сказать, с чего у него вдруг возникло некое озарение? Он ведь в проекте «Ярополк» не состоял и ясновидящим не являлся. Но – внезапно ему сделалось очевидно, что именно там, в подмосковном посёлке Кучино, и находится сейчас беспокойный беглец: Николай Скрябин. В недавнем прошлом – старший лейтенант госбезопасности. Возможно, находится вместе со всей своей следственной группой. А если уж очень повезёт, то там обнаружится и другой беглец, сумевший улизнуть из запертой камеры внутренней тюрьмы НКВД: Сергей Родионов. И как же теперь они все пригодятся ему, Лаврентию Берии! Требовалось только всё сделать правильно.

И он, отправляя оперативную группу в Кучино, отдал приказ:

– Огонь на поражение не открывать! Всех брать живыми!

3

Скрябин всё-таки сделал один выстрел – поверх головы Верёвкина. Решил пока исходить из предположения, что это всё ещё – направляемый кукловодом Федя.

– Что, Фёдор Степанович, – крикнул Николай, когда мужчина в цигейковой шапке и черном пальто приостановился (скорее всего – машинально, а не потому, что боялся получить пулю), – не прикупили вы свежих газет в каком-нибудь ларьке? Наверняка – прикупили. Искали в них сообщения в траурных рамках, правда ведь? Вы же собирались порешить всё Политбюро одним махом! Раз и квас!

При последней фразе что-то в лице человека в черном пальто переменилось. Всего на миг. Но Скрябин, хоть и был не рядом, ясно уловил: из-под черт одного лица вдруг проступили совсем другие черты. И они были Николаю памятны: он видел их прошлым летом. Вскоре после того, как следом за Ларой отправился в другую Москву.

(Вот интересно, а он-то меня помнит?)

И теперь выходило: то, что он, старший лейтенант госбезопасности Скрябин, не сдержал данного в другой Москве обещания, позволило-таки шаболовскому душегубу вернуться. Причём, как Скрябину и было сказано, вернулся он под чужой личиной. Неузнанным. Но, как и прежде: убийцей.

– Не слушай эту ахинею! – крикнул Золотарёв. – Иди и сделай, что должен! А иначе никогда не избавишься от той твари, что в тебе засела. Только я могу тебе помочь. Делай, что я тебе говорю!

«Вот так он им и управлял! – подумал Николай. – Пообещал Верёвкину, что вылечит его. Возможно, сказал даже: если тот станет применять к нему свой гипноз, он, Золотарёв, утратит способность воздействовать на чью-то одержимость».

И тут Скрябин всё-таки в кукловода пальнул. Не из-за того, что на Василия Петровича разозлился. И, уж конечно, не потому, что рассчитывал его убить. Хотя оценить такую возможность и не мешало. Но – он преследовал иную цель.

Пуля вошла Василию Золотарёву в правый бок. По идее, должна была пробить ему печень и вызвать такое кровотечение, какое убило бы его вернее, чем попадание в голову. И на овчинном тулупе действительно возникли два отверстия: входное и выходное. Даже кровь черноватого оттенка, который возникает при печеночном кровотечении, запятнала их края. Но Золотарёв снова не упал, пусть и покачнулся чуть сильнее, чем тогда, когда в него угодил велосипедный звонок. Поднеся руку к правому боку, он резко провёл по нему пальцами – будто отряхнул. А потом поднес руку к самым глазам, с удивлением на неё посмотрел и – снова растянул губы в ухмылке.

– А вы упрямы, Скрябин! – почти пропел он, переводя взгляд на Николая.

И снова повернулся к Верёвкину, явно намереваясь его поторопить. Однако не успел ничего сказать – к тому раньше обратился Скрябин:

– Ну, – крикнул он, – вы это видели? Ваш друг Золотарёв обвел вас вокруг пальца. Стал вашим иждивенцем. Получил всё то же самое, что и вы, только – бесплатно. Просто приходя на место после вас, как гиена. Но и гиены кормятся тем же мясом, какое едят львы. И, уж конечно, место во главе ВКП(б) не вам предназначалось. Впрочем, сейчас-то оно всё равно занято.