Однако по-настоящему купеческого сына поразило даже не то, что оброненный им змеиный замок упал точнехонько на голову волкулаку. И что от полученной травмы тот вернулся в человеческий облик — но не умер сразу, а издавал теперь те самые хриплые стоны. К подобному преображению Ивана отчасти подготовила история с отстреленной волчьей лапой, которая стала затем мужской рукой. А что существо это не скончалось на месте, так что же: все дьявольские твари живучи!

Нет, Ивана Алтынова потрясло другое: он узнал этого человека — невзирая даже на его изуродованную голову! И понял, почему его сумел опознать Парамоша: младший сынок Алексея и Стеши нередко бывал в алтыновском доме. Так что наверняка мог видеть дворецкого, которого наняла для себя маменька Иванушки, Татьяна Дмитриевна.

Он-то, этот дворецкий, и валялся сейчас нагишом под еловыми лапами. Иван понял: он даже имени его не знает. Но сейчас совсем не это имело значение. Купеческий сын сделал три неловких шага к поверженному противнику. И медленно, чтобы не потревожить отбитую спину, опустился рядом с ним на одно колено. Дворецкий-волкулак завёл глаза — посмотрел на Ивана. Но стонать не перестал.

— Где Парамоша? — Иванушка схватил раненого за плечо, тряхнул его как следует — сейчас было не до того, чтобы разводить политес. — И где моя маменька? Куда ты увез хозяйку свою — Татьяну Дмитриевну Алтынову?

Дворецкий-волкулак наконец-то перестал издавать хриплые стоны — из горла его вырвался какой-то клекот. И купеческий сын не сразу понял: то был смех!

— На тебе моя кровь… — прохрипел раненый и указал глазами на Иванушкину правую руку, сжимавшую его плечо; на её тыльной стороне и в самом деле обнаружилось круглое кровавое пятно размером с пятак. — Ты тоже теперь проклят. И сделаешься таким же, как я — когда день перестанет быть длиннее ночи…

И, едва он произнес это, как по телу его пробежала судорога, голова запрокинулась, он сделал ещё один судорожный вздох, а затем — его обнажённое тело обмякло и застыло без движения.

Иван Алтынов попробовал нащупать у дворецкого-волкулака пульс: на запястье. Прикасаться к его шее означало бы — ещё больше перепачкаться в крови. Ему хватило и одного пятна, которое почему-то никак не желало стираться, хоть купеческий сын вытянул из внутреннего кармана сюртука носовой платок и несколько раз провёл им по круглой багровой отметине на тыльной стороне своей ладони.

Жилка на руке дворецкого-волкулака не билась. А круглое пятно всё никак не исчезало, сколько Иванушка не елозил по нему платком. Мало того: оно почему-то моментально высохло. Так что на белом батисте кровавых следов не осталось.

И тут в отдалении купеческий сын услышал голоса:

— Иван Митрофанович! — звал Алексей. — Где вы?

— Иван Митрофанович, отзовитесь! — вторил ему Никита.

Но сердце Ивана наполнилось чистой радостью, когда он услышал третий голос:

— Вы живы, Иван Митрофанович?

Этот вопрос задавал Парамоша.

28 августа (9 сентября) 1872 года

Февраль 1723 года

— Я здесь!.. — попытался крикнуть Иван, однако голос его пресекся, и ему пришлось откашляться, прежде чем он сумел ответить громко и отчётливо: — Я в ельнике! Идите сюда и лошадей с собой ведите!

Он не без усилий встал на ноги, кое-как доковылял до лежавшего чуть в стороне дверного замка и, подняв его с земли, обернул своим носовым платком — который так и остался чистым. А затем засунул «змеиный замок» в карман сюртука. И только после этого повернул голову и посмотрел на тело дворецкого-волкулака, распростертое на земле. Что с ним делать, Иванушка понятия не имел. Везти его в Живогорск было немыслимо. Ведь формально это он, Алтынов Иван Митрофанович, сын и наследник купца первой гильдии, убил прислужника своей сбежавшей матери. И в обличье волкулака никто в городе человека этого не видел. Даже если бы Алексей дал показания насчёт кудлатого волка, который напал на его хозяина, это ничего не решило бы. Ведь процесса превращения волка в голого субъекта Алексей не наблюдал. Конечно, был ещё Парамоша, опознавший своего похитителя. Но много ли значили бы для исправника Огурцова слова десятилетнего мальчишки?

А между тем он, этот мальчишка, уже бежал к Ивану — впереди всех. Глаза у Парамоши покраснели — он явно успел наплакаться за сегодняшний день, — но на лице сияла счастливая улыбка.

— Вы всё-таки от него спаслись, Иван Митрофанович! — ещё издали закричал он.

И тут же осекся на полуслове, запнулся о моховую кочку и едва не растянулся во весь рост: увидел того, кто лежал на земле, под елью. Иван запоздало подумал: надо было снять с себя сюртук и набросить на мертвого дворецкого-волкулака. Однако мальчика открывшееся зрелище не напугало и не расстроило. Совсем наоборот!

— Так вы его прикончили! — с восторгом воскликнул Парамоша. — Получил он по заслугам, ирод!

Мальчик бросился к дворецкому-волкулаку, размахнулся обутой в сапожок ногой — явно намереваясь пнуть того в бок. Но Иван бросился ему наперехват, придержал:

— Парамоша, нет! Не трогай его!

И едва сдержал стон — такой болью прострелило ему спину. Но не хватало ещё, чтобы и младший Алексеев сынок перепачкался нестираемой кровью оборотня!

Мальчик опустил ногу, но посмотрел на Ивана с досадой, пробурчав:

— Не заслужил он, чтобы с ним цацкаться!..

И тут из-за деревьев появились Алексей и его старший сын. Алтыновский садовник вел в поводу и свою лошадь, и Басурмана, который хоть и фыркал недовольно, но всё-таки терпел чужую руку. А Никита держал под уздцы невысокого мерина, на котором он приехал сюда. Но глядел при этом во все глаза на того, кто лежал у ног Ивана и Парамоши.

— Это он? — спросил Никитка у брата. — Тот, кто тебя уволок?

— Он самый. — Парамоша насупился. — Когда я понял, что он тащит меня в Княжье урочище, выпустил голубя из-за пазухи. Думал: пусть хотя бы птица Божья спасется. Мне-то самому, я решил, теперь конец. — И он шмыгнул носом, а потом виновато покосился на отца и старшего брата — явно считал, что стыдно ему реветь при них.

А Иван сел прямо на мох — понял вдруг, что ноги больше его не держат. И, когда Алексей с Никитой подошли, обратился к Парамоше:

— Расскажи, что тут происходило! А потом я вам всем тоже кое-что расскажу

Парамоша тоже опустился на землю — в шаге от мертвого дворецкого-волкулака, на которого Алексей и Никита воззрились с ужасом и отвращением.

— Да что рассказывать-то… — Мальчик снова шмыгнул носом. — Я так думаю: это был сам дьявол в человечьем обличье — дворецкий маменьки вашей…

Он виновато покосился на Ивана, но тот взмахом руки показал ему: ничего, продолжай!

— Так вот… — Парамоша заговорил уже чуть бодрее. — Когда он меня приволок в урочище, то сразу потащил на старый Казанский погост, к деревянной церкви. Она, хоть и покосилась маленько, но стоит ещё! Я даже удивился, когда её завидел. А этот, — он кивнул на мертвеца, — поднялся на паперть. Меня он под мышкой держал, и ножик всю дорогу прижимал мне к горлу. А тут ножик убрал, двери церковные распахнул и меня швырнул в притвор. И сам тут же двери за мной запер. Я слышал по звуку: он их подпер чем-то снаружи. И мне ни словечка не сказал при этом! Хоть бы велел тихо сидеть… — Парамоша судорожно втянул в себя воздух.

Алексей сквозь зубы пробормотал какое-то ругательство. А Никита, бросив поводья мерина, шагнул к брату и, присев рядом с ним наземь, приобнял его за плечи. Но Парамоша не расплакался — совладал с собой. И продолжил свой рассказ:

— Я услышал, как он спустился с паперти. А там, в притворе, было два оконца зарешеченных. Ну, я на ноги поднялся, к одному из них подошёл и наружу выглянул. Думал: вдруг уйдёт сейчас ирод? Я бы уж тогда как-нибудь, да выбрался наружу!.. Только он уходить и не подумал. Я увидел: от паперти шагах в пяти стояло ведро старое, деревянное. И заметно было, что с водой: я разглядел, как она на солнце посверкивала. А ирод этот — он сразу же к ведру и пошел. Я решил: напиться хочет. Ан нет! Он к нему этому подступил и над ним наклонился — руки в коленки упер. И будто принялся что-то там разглядывать. Я думал: рыба, что ли, там плавает? И тут вдруг такое происходить стало!..