7

Скрябин только кивнул, услышав слова Петракова о письме в НКВД.

– Что ж, сами так сами. Поговорим теперь о полученной вами записке. Она действительно была приколота коровьим рогом к ступеньке крыльца?

– Да, была. И я взаправду выбросил тот злосчастный рог в траву. Сегодня, правда, я у крыльца всё осмотрел и его не увидел. Но, может, его подняла моя мать, да и занесла в дом.

«Хронометр» подтвердил, что всё это – правда.

– А кто, по-вашему мнению, мог ту записку написать?

– Ума не приложу.

И стрелка прибора переместилась с сектора «правда» на серую зону – причем остановилась ближе к сектору «ложь». Скрябин снова сделал пометку в блокноте, а потом заговорил о другом:

– Вы, Григорий Иванович, в электричестве разбираетесь? Сможете починить розетку или заменить перегоревшие пробки?

– Смогу, конечно – как любой нормальный мужик.

– И вы знали, что лампочки в коровнике были соединены последовательно?

– А вот этого, если честно, я не понял даже тогда, когда от одной разбитой лампочки погасли все остальные. Я же, в конце концов, не электрик…

«Опять правда! – удивился Николай. – Он врет гораздо меньше, чем я ожидал». Вслух же произнес:

– Да, вы не электрик – вы работник правоохранительных органов. И вы знаете, что сокрытие вами фактов по расследуемому делу – должностное преступление.

– Не спорю, – вздохнул Григорий Иванович. – И готов за свои действия ответить. А также возместить колхозу стоимость коровьего мяса, которое оказалось в погребе моей матери.

– А пистолет Лукина?

– Не знаю, куда он делся… – Петраков опустил глаза, а стрелка «хронометра» тут же перескочила на сектор «ложь».

– А вы тот еще фрукт! – усмехнулся Николай. – Ну, да ладно. У меня к вам осталось всего два вопроса. Первый: это вы отодвинули в коровнике засов перед тем, как внутрь вошел неизвестный субъект с пистолетом?

– Нет, не я, – мотнул головой следователь прокуратуры.

И прибор подтвердил: это правда.

– Хорошо. – Скрябин напрягся и сжал «хронометр» обеими руками. – Тогда второй вопрос: вы убили Крупицына?

– Да что вы, побойтесь Бога! – возмутился Петраков.

– Отвечайте прямо: да или нет?

– Нет, я не убивал капитана госбезопасности Крупицына, – произнес Григорий Иванович, нарочито четко артикулируя. – И у меня не было никаких оснований его убивать.

На первой фразе стрелка хронометра не стронулась с сектора «правда», но зато на второй – быстро переместилась на сектор «ложь».

И Скрябин даже позабыл, что собирался задать своему визави только два вопроса – хотел уже спросить Петракова еще кое о чем. Но тут из спортзала донесся гортанный мужской голос:

– Уф, насилу добрались!.. Дорогу так размыло, что чуть не перекувырнулась полуторка. Но зато уж новости привезли хорошие!

– Парторг Сурков! – вскинулся Григорий Иванович. – Наконец-то вернулся!..

8

Сурков Петр Демьянович, крепко сбитый мужчина лет тридцати, говорил, возбужденно блестя глазами:

– Довезли мы Никифора Андреевича до больницы! Кстати, узнали заодно: у фельдшерицы нашей дочка родилась. А муж её – фельдшерицы, в смысле, – воротился с нами в село на машине. Он же ветеринар, без него нам никак.

– Да не томите вы! Говорите, что с Кукиным! – оборвал его Денис.

Участники расследования (включая частично реабилитированного Петракова) сидели на койках в спортзале, а Сурков расхаживал, жестикулируя, вдоль стены.

– Да порядок с Кукиным! – Парторг рубанул воздух ладонью. – Прооперировали его, пулю вытащили, зашили – всё как полагается. И даже переливание крови сделали. Так что будет жить Никифор Андреевич.

Все дружно и с облегчением выдохнули, и громче всех – Эдик Адамян.

– Но, – продолжал Петр Демьянович, – в больнице потом приступили к нам с расспросами: как да почему пуля эта в председателя попала? Ведь обо всех огнестрельных ранениях врачи обязаны в милицию сообщать.

– И что вы им сказали? – спросил Скрябин.

– Пришлось врать – иначе бы меня в сумасшедший дом упекли. Сказал, что Никифор Андреевич чистил свой наградной пистолет, да и пальнул в себя нечаянно. Мы с товарищем Кукиным еще по дороге условились: если будут спрашивать, так и станем отвечать. Так что он всё подтвердит.

– У Никифора Кукина есть наградное оружие? – заинтересовался Николай.

– Да, – кивнул парторг, – он совсем недавно его получил.

– Что значит – недавно? – Скрябин глянул на Петракова и отметил про себя, что тот сделался лицом молочно бледен, и даже с губ его сошла краска.

– Недели две назад пришла ему по почте бандероль, а в ней – пистолет. И бумаги на него соответствующие. Так, мол, и так: за доблестное участие в боях гражданской войны награждается пистолетом Кукин Никифор Андреевич.

– Значит, пистолет прислали бандеролью. И, судя по всему, вместе с боекомплектом… – Николай сделал вид, что закашлялся: сдержать смешок ему не удалось.

– Что-то я не слыхал, – вступил в разговор Самсон Давыденко, особым чувством юмора не обладавший, – чтобы огнестрельное оружие по почте рассылали! Вы, часом, ничего не напутали?

– Да бросьте вы! – обиделся колхозный парторг. – Как бы я напутал, если товарищ Кукин всему селу эту историю рассказывал!

– А пистолет какой марки был? – спросил Самсон. – Случайно, не «ТТ»?

– Вот этого я вам сказать не могу, – признался Сурков. – Никифор Андреевич о пистолете говорил, но никому его не показывал, прибрал сразу куда-то. Но, если хотите, давайте сходим к нему домой: жена-то его наверняка в курсе, куда он пистолет спрятал. Заодно надо будет ей рассказать, что с председателем нашим приключилось – она ведь еще не знает ничего. И, должно быть, с ума сходит. – Суркову явно не хотелось самому рассказывать Антонине Кукиной о ночном происшествии, и он предпочитал переложить это на товарищей из Москвы. – Хорошо, хоть я-то холост – а не то, небось, моя жена решила бы уже, что я в бега подался. – Петр Демьянович коротко хохотнул.

– Домой к председателю мы сходим, – кивнул Николай. – Товарищ Сурков и я. А все остальные пока пусть займутся подготовкой средств защиты – от особых местных преступников. Ищите соль, топоры и… – Скрябин вспомнил рассказ лодочника Пашутина, – смолу, какой обрабатывают лодки. Здесь она наверняка найдется.

– Можно сходить на берег, к лодочной станции, – сказал парторг, ничуть не удивившись тому, что следователь из НКВД хочет использовать подобные средства. – Там такого добра – завались.

– Отлично, – кивнул Николай. – Эдик, сходишь вместе с Григорием Ивановичем за смолой! Но больше одного ведра не берите – её еще надо будет как-то растапливать. А потом я съезжу в райцентр: отвезу на экспертизу тело товарища Крупицына и то стекло из классной комнаты. И со мной еще поедет…

Но тут Сурков перебил его:

– Какая уж там поездка в райцентр, что вы!.. Теперь туда дня через два можно будет попасть, не раньше. Да и то, если дождь быстро перестанет и дорога просохнет.

При этих словах парторга со следователем Петраковым произошла явная перемена к лучшему: закаменевшие черты его лица несколько расслабились, а кожа перестала напоминать по цвету снятое молоко. Зато Скрябин ощутил пульсирующий холодок у себя под ребрами.

– Ладно. – Николаю страшно захотелось ударить по спинке железной кровати, причем не обязательно – рукой. – Тогда всё остальное – как запланировали. Выходим через пять минут.

Он забрал из кладовки «прибор правды» и запер его в сейфе, ключ от которого перешел к нему по наследству от Крупицына. А потом пошел за брезентовыми плащ-палатками для себя и для парторга Суркова.

[1] П.Н.Врангель. Записки (ноябрь 1916 г. – ноябрь 1920 г.). В двух книгах. Книга вторая. Издано перепечаткой с сокращениями из альманаха «Белое дело», книги V и VI. – Берлин, 1928 год. – С. 69.

27 мая 1939 года. Суббота